Тёплая.

Почти горячая.

Я прижимался к ней, когда мылись, и чувствовал это тепло — такое живое, такое настоящее.

И запах.

Чёрт возьми, этот запах.

Я втянул носом воздух, когда она повернулась, и меня накрыло. Тонкий, сладкий, чуть терпкий аромат.

Груша.

Именно так сказала старуха: пахнет грушей. Я тогда не понял, о чём она. Думал, бредит, старая.

А теперь понял.

Моник пахла грушами.

Не духами, не мылом — ею самой. Этот запах шёл от кожи, от волос, от каждого её движения. Нежный, чистый, почти съедобный.

Проклятия не должны так пахнуть.

Проклятия воняют серой, падалью, страхом. А она...

Я отложил мочалку, взял её лицо в ладони, повернул к себе.

— Ты пахнешь грушами, — сказал я тихо.

Она удивилась. Поднесла руку к лицу, понюхала запястье, пожала плечами.

— Не чувствуешь?

Покачала головой.

Я притянул её ближе, уткнулся носом в шею, вдохнул глубоко. Груши. Тёплые, спелые, летние. Там, где должен быть страх и боль — только этот чистый, живой запах.

— Странная ты, — прошептал я ей в кожу. — Всё в тебе странное. И пахнешь не как проклятие. И тёплая. И под когти лезешь спасать. И смотришь так...

Она замерла.

Я поднял голову, посмотрел в её глаза.

— Знаешь, что я вижу, когда на тебя смотрю?

Она покачала головой.

— Не проклятие, — сказал я. — Не тварь. Не боль. Я вижу... тебя. Моник. Просто Моник.

Она моргнула. В глазах блеснуло — чёрная слеза скатилась по щеке, упала в воду, растворилась.

— Не плачь, — я вытер следу пальцем. — Всё хорошо.

Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо. Тёплая, мокрая, пахнущая грушами.

Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце.

— Чокнутая моя тварь, — прошептал я.

И вдруг почувствовал, что горячая не только вода.

Горячий я.

Часть меня, которая давно не просыпалась, вдруг дала о себе знать. Я сидел, прижимая к себе голую, мокрую Моник, и думал совсем не о том, о чём надо.

Она почувствовала. Дёрнулась, хотела отстраниться.

— Сиди, — приказал я хрипло. — Не дёргайся.

Она замерла.

— Я не...

Она кивнула. Мол, понимаю.

— Ничего не будет, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не сейчас. Не так. Ты ещё не можешь говорить. Я ещё не снял нитки. Мы ещё не...

Она прижала палец к моим губам.

Потом к своим — к ниткам.

Потом показала на меня, на себя и сложила руки вместе.

Вместе.

Не важно, что сейчас. Важно, что вместе.

Я выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Вместе так вместе.

Мы сидели в остывающей воде, обнявшись, и я чувствовал, как уходит напряжение. Как становится легко и просто. Как рядом с ней даже желание становится не острым и жгучим, а тёплым и спокойным.

Потому что знал — никуда она не денется. Будет ждать. Сколько надо.

А я сделаю всё, чтобы она заговорила.

Чтобы услышать её голос.

Чтобы она сказала моё имя.

Чтобы однажды — не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — мы легли в постель не как проклятие и его хозяин, а как мужчина и женщина.

Я хотел этого.

Очень.

Но хотел правильно.

— Пошли спать, — сказал я, выбираясь из воды. — Завтра новый день. Золото у нас есть. До полнолуния ещё недели три. Надо решить, чем займёмся.

Она выбралась следом, закуталась в сухую простыню.

Я оделся, лёг на футон, похлопал рядом:

— Иди сюда.

Она легла, прижалась, тёплая, пахнущая грушами.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время заснул спокойно.

Зная, что утром она будет рядом.

Глава 18: Песенка

Шэйн Лоро

Утро в портовой таверне — зрелище не для слабонервных.

Вчерашние герои дрыхли мордами в лужах пролитого пойла. Рыбаки, успевшие пропить улов, перекрикивались матом через зал. Две девицы сомнительной чистоты делили какого-то купца, зажав его в углу.

А я сидел за лучшим столом, жрал рисовые лепёшки с рыбой и запивал саке, которое таскали бесплатно.

Статус обязывает.

— Господин герой! — подбежал хозяин с очередным подносом. — Ещё саке? Ещё рыбы? Может, девочек?

— Саке оставь, остальное забери.

Он закивал, расставил бутылки и умчался.

Я оглядел зал. На меня косились, шептались, тыкали пальцами. Драконоубийца! Тот самый, что вчера тварь портовую завалил! Герой!

Сколько пафоса.

Но приятно. Пусть. Пусть потешат моё самолюбие. После стольких лет, когда меня проклинали, гнали и боялись, — почему бы не побыть героем хотя бы денёк?

Я отхлебнул саке, довольно жмурясь.

В отражении медного подноса на стене мелькнула тень. Моник. Улыбалась. Сквозь нитки.

— Нравится? — шепнул я. — Смотри, как люди радуются.

Она кивнула.

Я допил саке, налил ещё. Настроение было отличное. Золото в кармане, Моник рядом, до полнолуния почти три недели — можно и расслабиться.

В зале становилось шумно. Подходили мужики, хлопали по плечу, предлагали выпить. Я не отказывался. Пусть.

— Господин! — какой-то пьяный рыбак тряс мою руку. — Вы герой! Вам памятник надо поставить!

— Лучше саке поставь, — усмехнулся я.

Зал грохнул смехом. Кто-то заказал ещё выпивки.

И в этом гвалте, в этом шуме, в этом всеобщем веселье вдруг пробился детский голос.

Тонкий, звонкий, он перекрыл пьяные крики и звон кружек.

— А не тот ли ты драконоборец, которого принцесса Ли прокляла?

Тишина.

Резкая, внезапная, как удар под дых.

Все замерли. Повернулись к стойке, где стоял мальчишка — сын хозяина, лет двенадцати, с метёлкой в руках и любопытными глазищами.

— Ну из песенки той... — продолжил он, не чувствуя, как меняется воздух в зале. — Драконоубийца дракона убил, принцессу из плена он спас, была ночь любви, а на утро она героя того прокляла...

Он замолчал, заметив, что все на него смотрят.

— Чего? Я только спросил...

Я сидел не двигаясь.

В ушах гудело.

Песенка. Твою мать. Песенка.

Про меня.

Про принцессу.

Про ту ночь, которой не было.

Про проклятие, которое сожрало мою жизнь.

— Господин... — хозяин подбежал, замахал руками, утаскивая мальчишку. — Простите, глупый, мамка плохо воспитала, уши надеру...

— Стой, — сказал я.

Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Все замерли.

— Подойди, — позвал я мальчишку.

Тон парень замер, побледнел, но метёлку не бросил. Хозяин замер рядом, готовый в любой момент закрыть сына собой.

— Я не кусаюсь, — усмехнулся я, но усмешка вышла кривой. — Иди сюда. Расскажи песенку.

Мальчишка подошёл. Храбрый, мелкий.

— Там немного, господин. Всего несколько куплетов. Бродячие певцы поют иногда.

— Спой.

Он сглотнул, оглянулся на отца, потом запел.

Тонко, немного фальшивя, но слова выговаривал чётко.

Драконоубийца дракона убил,

Принцессу из плена он спас,

Красавица ночью его наградила,

А утром прокляла тотчас.

За то, что убил он дракона не так,

За то, что не так её спас,

За то, что посмел на неё посмотреть,

За то, что не вспомнил про нас.

Проклятие стало его тенью,

Преследует по пятам,

Никто не протянет руки ему,

Никто не поможет там.

Мальчишка замолчал.

В зале стояла тишина. Даже пьяные протрезвели.

Я смотрел в одну точку перед собой. В медный поднос на стене, где в отражении стояла Моник.

Она смотрела на меня. Глаза огромные, полные боли. Не своей — моей.

— Господин... — пискнул мальчишка. — Простите, я не хотел...

— Иди, — сказал я тихо.

Он выдохнул и исчез за стойкой быстрее, чем мышь.

Я допил саке. Налил ещё. Выпил залпом.

— За то, что убил он дракона не так, — повторил я вслух. — За то, что не так её спас. За то, что посмел на неё посмотреть...

В голове прояснилось.

— Красиво врут, — усмехнулся я. — Не было ночи любви. Не было награды. Была благодарность на словах и удар в спину. Была рукожопая магия и проклятие, которое должно было меня убить.