Не уходи. Не оставляй меня. Я хочу видеть тебя. Даже если умираю — хочу видеть.

Он вдруг вздрагивает во сне.

Рука его дёргается, смахивает пустую бутылку на пол. Она катится с глухим стуком, останавливается где-то в темноте.

— Моник... — отчётливо, громко. Не бормотание — почти крик.

Он просыпается.

Резко садится, дикими глазами обводит комнату. Хватает меч, который всегда рядом.

— Где ты?!

Я замираю.

Не дыши. Ты и так не дышишь. Не шевелись. Ты тень. Ты пятно. Ты ничто.

Но его взгляд скользит по комнате, останавливается на тёмном углу за комодом. На мне.

Видит.

— Моник...

Голос странный. Не злой. Не пьяный.

Растерянный.

Он встаёт, пошатываясь, и идёт ко мне. Меч падает на пол, звякает. Ему плевать.

— Ты здесь... — он подходит ближе, и я вижу его лицо. Глаза широко открыты, в них страх. Настоящий, человеческий страх. — Ты вся в крови... Моник...

Я мотаю головой.

Не подходи. Не трогай меня. Я убью тебя.

— Молчишь, — он опускается на колени прямо в лужу чёрной крови, не замечая. — Вечно молчишь. Но ты здесь. Ты вернулась.

Он тянет руку, чтобы коснуться меня.

Я отшатываюсь, вжимаюсь в стену. Голод взвывает внутри, требуя: дай ему коснуться, впиться в него, пить, пить, пить!

Нельзя!

— Не трогай, — шевелю губами беззвучно. — Пожалуйста. Не трогай.

Он замирает.

Смотрит на мои губы, на нитки, на то, как я пытаюсь сказать.

— Ты... ты пытаешься говорить?

Киваю. Осторожно.

— Я не слышу, — он хмурится.

Киваю снова.

Он вдруг зло бьёт кулаком по полу.

— Чёртова принцесса! Чёртово проклятие! Даже рта тебе не оставила!

Я смотрю на него с удивлением.

Он злится не на меня. На принцессу. За то, что я немая?

— Ладно, — выдыхает он, берёт себя в руки. — Ладно. Ты ранена. Сильно. Что делать? Как тебе помочь?

Я качаю головой.

Никак.

Проклятия не лечат. Проклятия либо пьют, либо умирают.

— Ты не можешь говорить. Но можешь писать? Показать как-то?

Писать.

Я задумываюсь. Пальцем на полу? Но кровь чёрная, её видно.

Я осторожно, очень медленно, чтобы не коснуться его, провожу пальцем по полу рядом с собой. Чёрная линия ложится на дерево.

— Кровью? — он понимает сразу. — Пиши. Я прочитаю.

Я вывожу буквы. Медленно, потому что сил почти нет.

Н-Е- П-О-Д-Х-О-Д-И

Он читает вслух:

— Не подходи... Почему?

Я пишу дальше.

У-Б-Ь-Ю

— Убью? — он усмехается. — Ты? Меня? Да ты всю нежизнь только и делала, что от тварей защищала. Не врёшь?

Мотаю головой.

У-Б-Ь-Ю. Н-Е-Ч-А-Я-Н-Н-О. Г-О-Л-О-Д.

— Голод, — повторяет он. — Ты голодна? Хочешь есть? Я принесу...

Трясу головой. Нет. Не то.

Пишу, торопясь, чувствуя, как темнеет в глазах.

Т-Ы. Е-Д-А. П-Ь-Ю Т-В-О-Ю Ж-И-З-Н-Ь. Е-С-Л-И К-О-С-Н-Е-Ш-Ь-С-Я — Н-Е О-С-Т-А-Н-О-В-Л-Ю-С-Ь.

Он читает.

Молчит долго. Смотрит на меня, на чёрную кровь, на буквы, на мои руки, которые дрожат от напряжения.

— Значит, если я тебя коснусь — ты высосешь меня досуха?

Киваю.

— А если не коснусь — умрёшь?

Киваю.

— Красивый выбор, — усмехается он горько. — Либо я сдохну, либо ты. И никак иначе?

Развожу руками.

Прости.

Прости, что я такое. Прости, что не могу быть нормальным проклятием. Прости, что люблю тебя так, что лучше умру, чем наврежу.

Он смотрит на меня долго, очень долго. В глазах его что-то меняется. Злость уходит, остаётся только усталость и... нежность? Нет, не может быть.

— А если я сам? — вдруг спрашивает он.

Не понимаю.

— Если я сам дам тебе? — он протягивает руку, но не касается. Замирает в миллиметре от моего лица. — Пить. Не случайно, не в голодном угаре. А осознанно. Я даю — ты берёшь. Сколько надо, чтобы выжить. Останавливаешься, когда я скажу. Сможешь?

Смотрю на него во все глаза.

Он предлагает... он предлагает мне пить его? Добровольно?

— Я сильный, — говорит он просто. — Я убийца драконов. Во мне силы много. На одну маленькую тварь хватит.

Маленькую тварь.

Так он меня называет.

И в этом имени сейчас столько нежности, что хочется плакать.

Осторожно, боясь спугнуть, я киваю.

— Тогда давай договор, — он садится напротив, прямо в мою кровь, не морщась. — Я буду кормить тебя понемногу. Каждый день. А ты — останешься. Будешь жить. И будешь рядом. Идёт?

Я смотрю на него.

На этого странного, злого, циничного человека, который ненавидел меня столько лет, а теперь сидит в луже моей чёрной крови и предлагает сделку.

Предлагает мне жизнь.

— Моник, — он тянет руку и на этот раз не останавливается. Кладёт ладонь мне на щеку. Тёплую, живую, настоящую. — Я разрешаю. Пей.

Голод взрывается внутри ураганом.

Я чувствую его жизнь под пальцами, чувствую, как кровь бежит по жилам, как бьётся сердце — сильно, ровно, надёжно.

Я прижимаюсь губами к его запястью.

Нити мешают, но сквозь них я чувствую вкус.

Вкус соли, стали, саке и чего-то такого, от чего хочется жить.

Я пью.

Осторожно, маленькими глотками, борясь с инстинктами, которые требуют пить жадно, много, всё.

Он не отдёргивает руку.

Гладит меня по голове другой рукой, как нашкодившего котёнка.

— Пей, маленькая. Пей. Я же сказал — разрешаю.

Раны на боку начинают затягиваться.

Чёрная кровь останавливается.

Я живу.

Благодаря ему.

Снова.

Глава 6. Накормить проклятие

Шэйн Лоро

Она вернулась.

И я впервые за долгое время... рад. Чертовски рад.

Я даже не думал, что умею так радоваться. Думал, во мне всё выгорело — после драконов, после проклятия, после принцессы, после лет одиночества, когда единственным собеседником было отражение с зашитым ртом.

Ан нет.

Сижу на полу в луже её чёрной крови, смотрю, как она прижимается губами к моему запястью, и чувствую такое, чего не чувствовал никогда.

Даже когда первого дракона завалил — была гордость, азарт, адреналин. Даже когда с первой девицей переспал — было приятно, но быстро прошло. Даже когда меня из чрева матери вытащили на свет — я, говорят, орал благим матом, но скорее от недовольства, что в этот паршивый мир попал.

Сейчас всё иначе.

Сейчас внутри разливается что-то тёплое, тягучее, почти забытое. Я шарил в памяти, пытаясь найти название этому чувству, и нашёл только одно слово.

Счастье.

Твою мать. Я, Шэйн Лоро, убийца драконов, циничный мерзавец, который никого не любил и не собирался, — я счастлив. Потому что моё проклятие вернулось и пьёт мою кровь.

Дожил.

Шут, блин.

Она пьёт осторожно, маленькими глотками. Я чувствую, как она борется с собой — инстинкты рвут её в клочья, требуют пить больше, быстрее, а она сдерживается. Берёт ровно столько, чтобы выжить.

Умница.

Глажу её по голову свободной рукой. Волосы у неё мягкие, странно. Я думал, у проклятий волосы как пакля, а тут шёлк почти. И пахнет от неё... не знаю чем. Не цветами, не кровью. Просто... ей. Запах, который я узнаю из тысячи.

— Пей, маленькая, — бормочу я. — Пей. Я же сказал — разрешаю.

Она поднимает на меня глаза.

Впервые я вижу в них не тоску, не печаль, не эту дурацкую собачью преданность. В них что-то другое. Что-то, отчего у меня внутри всё переворачивается.

Благодарность? Нет. Больше.

Она смотрит на меня так, будто я — весь её мир. Будто кроме меня ничего нет и не надо.

Странное чувство, когда на тебя так смотрят. Я привык к страху, к ненависти, к уважению с примесью опаски. К тому, что люди отводят глаза, когда я прохожу мимо. А тут — смотрит. Прямо. И не отводит.

И не боится.

Хотя должна бы. Я же её убить пытался. Сто раз. Зеркала бил, проклятия слал, мечом замахивался.

А она всё равно смотрит вот так.

Дура.

Моя дура.