— Напилась? — спрашиваю тихо.

Она кивает, но губ не отрывает. Ещё чуть-чуть. Жадно так, по-детски.

— Ладно, давай ещё. Я не сахарный.

Она качает головой и отстраняется.

Смотрит на моё запястье — там, где губы касались, кожа чистая. Ни укуса, ни следа. Странно. Я думал, проклятия прокусывают вены, пьют кровь, оставляют отметины. А тут — ничего. Будто и не было.

Она показывает на раны у себя на боку. Они затянулись. Чёрная кровь больше не течёт.

— Вылечилась, — понимаю я. — Хорошо.

Она улыбается.

Сквозь нитки.

Я вижу, как глаза её смеются, и вдруг понимаю, что эта улыбка — самое прекрасное, что я видел в жизни. Жуткая, невозможная, неправильная — а мне плевать.

Моё.

Она моя.

А потом она вдруг заваливается на бок. Прямо мне в руку.

— Эй! — я подхватываю её, не даю упасть в лужу. — Ты чего?

Глаза закрыты. Дышит — ровно, глубоко. Спит.

Просто отключилась.

Я замираю, боясь пошевелиться. Она лежит у меня на руках — маленькая, хрупкая, почти невесомая. И тёплая.

Тёплая, твою мать!

Я всегда думал, что она холодная. Когда она появлялась в отражениях, от неё веяло таким холодом, что зубы сводило. Я был уверен — коснусь, и пальцы примерзнут.

А она горячая. Почти как живой человек. Горячее, пожалуй.

Я осторожно провожу пальцем по её щеке. Гладкая кожа, тёплая, чуть влажная от слёз, которые она, видимо, проливала там, в темноте. Дохожу до ниток на губах.

Грубый шёлк. Впивается в губы глубоко, почти прорастает сквозь них. Интересно, ей больно? Она чувствует это? Или проклятия не чувствуют боли?

Смотрю на неё спящую.

Такая беззащитная. Такая... живая. Хотя какая там жизнь — проклятие, тварь, порождение тьмы. А лежит у меня на руках, и я боюсь дышать, чтобы не разбудить.

Осторожно, чтобы не потревожить, подтягиваю её ближе, устраиваю поудобнее. Сам приваливаюсь спиной к стене — всё равно уже сижу в этой луже, чего вставать.

Свеча догорает, комната погружается в темноту.

Но теперь здесь не страшно. Потому что она здесь. Тёплая, живая, моя.

Я сижу, смотрю на неё и думаю.

О том, как много лет ненавидел. Как бил зеркала. Как проклинал принцессу. Как хотел избавиться от этой твари.

А она всё это время просто была рядом. Смотрела. Ждала.

Чего ждала?

Чтобы я перестал быть идиотом?

Похоже на то.

— Моник, — шепчу я в темноту. — Ты как? Слышишь меня?

Она не отвечает. Спит.

Пальцы её вздрагивают во сне, и она ещё сильнее прижимается ко мне. Будто боится, что я исчезну. Или что она снова окажется в той темноте, одна.

Я кладу руку ей на спину, притягиваю ближе.

— Я здесь, — говорю тихо. — Никуда не уйду. Спи.

Я правда никуда не хочу уходить.

Впервые за многие годы мне есть ради кого остаться. Даже если это проклятие. Даже если это тварь с зашитым ртом. Даже если весь мир будет против.

Она моя.

А я — её.

И плевать я хотел на всё остальное.

Засыпая прямо на полу, в обнимку с собственным проклятием, я думаю о том, что утро будет интересным. Надо будет разобраться, как теперь жить. Как кормить её, не убивая себя. Как защищать от тех тварей в мире теней, которые хотели её сожрать. Как, в конце концов, найти ту рукожопую принцессу и выбить из неё информацию, можно ли снять нитки с её губ.

Я хочу услышать её голос.

Хотя бы раз.

Но это завтра.

А сегодня — пусть спит. У меня на руках.

Я улыбаюсь в темноте и закрываю глаза.

Чёртова тварь.

Чёртова Моник.

Чёртово счастье, которое я нашёл там, где меньше всего ожидал.

В собственной боли.

Глава 7: Отражение

Шэйн Лоро

Утро ворвалось в комнату вместе с солнцем и чужим присутствием.

Я спал крепко, без снов — первый раз за долгое время. Тело требовало отдыха, разум отключился, позволив себе роскошь просто не думать.

А потом чья-то рука тронула меня за плечо.

— Господин... господин, вы живы?

Я открыл глаза рывком, всем телом напрягаясь, готовый к драке.

Надо мной склонился слуга — тощий мужичок с испуганной физиономией. В руке он сжимал тряпку, видимо, пришёл убираться. Или проверять, не сдох ли постоялец, чтобы обнести его несчастные пожитки.

— Господин, здесь... здесь крови много...

Я сел, отбрасывая его руку, и первое, что увидел — пустота.

В комнате никого, кроме нас двоих.

Ни Моник.

Ни тени в углу.

Ничего.

Только чёрное пятно на полу там, где она сидела ночью. Огромное, въевшееся в дерево, будто здесь пролили не кровь, а саму тьму.

— Где она? — рявкнул я, вскакивая.

Слуга шарахнулся, забормотал:

— К-кто, господин? Я никого не видел, здесь только вы...

Я отшвырнул его в сторону и кинулся к осколкам зеркала.

Они всё ещё валялись там же, где я их разбил вчера — в пьяном угаре, в отчаянии, в страхе, что она не вернётся. Самый большой осколок лежал сверху, отражая потолок и кусок стены.

Я схватил его, не чувствуя, как острые края впиваются в ладонь.

Кровь брызнула сразу — тёплая, липкая, красная. Не чёрная. Человеческая.

Я водил осколком из стороны в сторону, вглядываясь в каждое отражение, в каждый блик, в каждую тень.

— Ну же, — шептал я. — Ну где ты? Моник... Моник, твою мать, покажись!

Кровь заливала стекло, стекала по пальцам, капала на пол. Я не замечал.

Я искал её.

Она не могла уйти. Не могла исчезнуть. Мы же договорились. Она пила, я кормил, она осталась. Она уснула у меня на руках тёплая, живая...

Исчезла.

Снова.

Я поводил осколком по комнате — мимо стены, мимо угла, мимо комода...

И замер.

В отражении, в самом тёмном углу за комодом, там, где даже солнечный свет не доставал, кто-то был.

Маленькая фигурка, свернувшаяся калачиком на том самом месте, где чёрное пятно на полу. Спит.

Она там.

Просто спит.

Я выдохнул так, будто всю ночь не дышал.

Руки дрожали. Я смотрел на осколок, на её отражение, и не мог поверить, что несколько секунд назад готов был разнести эту комнату в щепки, лишь бы найти её.

Она здесь. Рядом. Спряталась в тени, чтобы не пугать слуг. Или чтобы не пугать меня своим видом при свете дня. Или просто потому что устала.

Какая разница.

Главное — есть.

— Господин... — слуга за моей спиной пищал, но я не слышал. — Господин, у вас рука... кровь... я позову лекаря...

— Заткнись.

Я не оборачивался. Смотрел в осколок, на неё, и чувствовал, как уходит напряжение, как отпускает страх, которого я даже не замечал.

— Господин, отпустите стекло, вы себя режете... я сейчас кого-нибудь позову...

— Я сказал — заткнись.

Голос вышел хриплым, но твёрдым.

Я всё-таки обернулся к слуге. Тот стоял в дверях, бледный, готовый бежать. На полу чёрное пятно, на мне — кровь, в руке — осколок зеркала, который я сжимаю так, что кости, наверное, трещат.

Картина маслом. Герой-любовник.

— Выйди, — сказал я спокойно. — И никого не зови.

— Но господин...

— Выйди. И закрой дверь. Я заплачу за уборку.

Он помялся, глянул на моё лицо, на окровавленную руку, на осколок — и решил, что связываться с психом себе дороже. Выскользнул за дверь быстрее, чем мышь в нору.

Я остался один.

С ней.

Я повернулся к углу, где она спала. Вживую я её не видел — только в отражении. Но теперь знал, что она там.

— Моник, — позвал тихо. — Ты как?

Тишина.

Спит. Крепко, как ребёнок после болезни.

Я подошёл к углу, опустился на колени прямо в чёрное пятно. Кровь на руке всё ещё текла, и я машинально вытер её о штаны.

В тени за комодом действительно кто-то был. Я не видел чётко, только смутный силуэт, но знал — она.

— Дура, — прошептал я. — Чего в угол забилась? Иди сюда.

Протянул руку в темноту.

И нащупал её.

Тёплая. Спящая. Свернулась калачиком, поджав колени к груди. Маленькая, хрупкая — помещается на ладони почти.