Он улыбается медленно, с откровенным удовольствием человека, которому только что добровольно выдали больше информации, чем он просил.

— Я задал один вопрос.

— Я знаю.

— А в ответ ты успела признаться, что из-за меня заикаешься, сбиваешься и забываешь, как думать, когда я тебя трогаю. Один вопрос, Гера. Всего один.

— Ты специально это делаешь.

— Конечно. Мне нравится смотреть, как ты пытаешься ничего не сказать и рассказываешь вообще всё.

Бабочки, которые в приёмном благоразумно соблюдали тишину, снова оживают.

— Я не говорила, что так реагирую на твои руки, — возражаю я и сразу понимаю, что именно это сейчас и подтвердила.

Взгляд Косты опускается на мои пальцы, сжавшие телефон, потом возвращается к лицу.

— Не говорила. Ты просто вцепляешься во всё, что рядом, и начинаешь объяснять мне, что не дрожишь. Мне хватает. Я наблюдательный, котёнок.

— Не называй меня так.

— А ты не дрожи у меня под руками так убедительно. Я могу неправильно понять.

Сердце ударяется о рёбра. Он видит реакцию и усмехается — довольный, нахальный, совершенно не смущённый.

Вот и всё: ему весело. Он бросает искру и смотрит, загорелась ли. На моих щеках можно проверять без приборов.

А моё тело не умеет отличать его обычный флирт от события государственного масштаба.

— Нам нужно вернуться в студию, — говорю я.

— Вот. Коротко, уверенно, без экскурсии по собственной голове. Работа делает с тобой чудеса, Чудо.

— Мы закончили работу.

— Тогда держись. Сейчас опять начнёшь объяснять.

Он идёт по коридору. Я смотрю ему в спину секунду. Потом ещё половину — исключительно чтобы контролировать состояние коллеги после ночной смены.

Возможно, мама сегодня права подозрительно часто. Это начинает раздражать.

Первое рабочее «мы» случилось не перед камерой. Коста принял мои выводы без лишних вопросов, я поняла его с полуслова, а на КТ мы уже повезли пациента одной командой.

Это ничего не значит.

Его руки тоже ничего не значат. Ладонь на животе — чтобы я не влетела в штатив. Пальцы под подбородком и голос возле уха — работа с кадром. Коста флиртует так же естественно, как дышит, и ничего не обещает.

Мне обещания не нужны. Отношения тоже. Я приехала работать, у меня чемодан не разобран, ну частично, футболка живёт на чайнике, а личная жизнь последние несколько лет прекрасно обходилась без моего участия.

Организм, к сожалению, не спросили.

Телефон вибрирует.

В служебном приложении больницы — уведомление отдела кадров:

«Гера Александровна, вам предоставлено жилое помещение в двухкомнатной служебной квартире для сотрудников больницы. Получение ключей и заселение — через два дня. Просим подтвердить ознакомление и открыть вложение с условиями размещения».

Я читаю дважды.

Жилое помещение. В двухкомнатной квартире.

Формулировка не говорит, что вся квартира моя. Почему тогда не написано просто «комната»? Может быть, у больницы нет однокомнатных. Может быть, вторую используют как гостевую. А если там уже кто-то живёт, об этом ведь сообщают крупно, а не прячут человека во вложении. Надо открыть его, спокойно прочитать и только потом нажать кнопку.

Я нажимаю «Подтвердить».

Кнопка исчезает. Вложение начинает загружаться.

Ну и хорошо. Не гостиница, не чемодан на кровати, не одежда рядом с чайником. Своё жилое помещение, настоящая дверь и шкаф.

Я всё ещё не понимаю, зачем в уведомлении подчёркивают две комнаты.

Но что вообще может быть не так с двухкомнатной служебной квартирой?

Коста

За три часа сна телефон успевает нагреться от женского внимания сильнее, чем я — под одеялом.

Открываю один глаз. На часах без четверти семь. Среда. На мне ничего, кроме простыни, а в сообщениях уже собралась вполне приличная программа на вечер.

Лика прислала фотографию из примерочной. Чёрное платье заканчивается ровно там, где у приличных платьев обычно начинается совесть. В зеркале видно голое бедро и её ладонь под грудью.

«Завтра надеть?»

Пишу:

«Надень. Я проверю, сколько оно на тебе продержится».

Следом голосовое от Дианы:

— Ты живой вообще? Я тебе два часа назад написала.

Отвечаю тоже голосом, потому что пальцы ещё не проснулись:

— Я спал. Врачи иногда делают эту странную вещь — ложатся и закрывают глаза. Не сердись. К девяти оживу окончательно и позвоню. Извинюсь голосом, он у меня убедительный.

Она присылает смеющийся смайлик и велит не забыть. Без обиды, допроса и попытки выяснить, кому я ответил раньше.

Вот за это я люблю взрослую жизнь. Никто никого не тащит к алтарю за член и не требует поклясться в вечности до завтрака. Я не обещаю женщинам то, чего не собираюсь давать, не изображаю целомудренную жертву обстоятельств и не проверяю, кому они пишут кроме меня. Им со мной хорошо. Мне с ними — охуенно. Если перестаёт устраивать формат, мы разговариваем ртом, а не устраиваем археологические раскопки в переписке.

В третьем диалоге как раз лежит вопрос посерьёзнее.

«Коста, я хочу встречаться нормально. Не только когда у обоих есть время».

Я сажусь, провожу ладонью по лицу и перечитываю. С этой девушкой мы виделись четыре раза: трахались громко, расходились спокойно и не дали друг другу ни единой причины делать вид, что пятый закончится общей ипотекой.

Печатаю честно:

«Ты мне нравишься. Но “нормально” в твоём смысле я не предложу. Если тебе уже мало того, о чём мы договорились, я пойму. Уговаривать остаться не буду».

Ответ приходит почти сразу:

«Хоть не врёшь».

«Я вообще удобный. Просто не для семейной жизни».

Она ставит сердечко и пишет, что подумает. Пусть думает. Я свой ответ знаю.

Мне двадцать девять, я отлично живу, отлично трахаюсь и ещё лучше работаю. В свободные вечера у меня женщины. В несвободные — реанимация. Иногда реанимация отжирает и свободные, женщины ругаются, я приезжаю позже и быстро возвращаю миру гармонию. Система годами работает без единого желания её чинить.

Телефон снова вибрирует. На этот раз рабочий чат.

Тридцать семь непрочитанных сообщений за три часа — больница тоже скучала, просто выражает чувства значительно хуже.

Листаю объявления о переводах, консультациях и сломанном принтере, пока не вижу знакомую фамилию.

«Коллеги, изменения на пятницу. Гера Александровна Чудо после утреннего приёма консультирует пациента в терапии, с 16:00 подменяет Людмилу Сергеевну на дежурстве в неврологии. В 12:00 пресс-служба ждёт её на съёмку оставшихся роликов. Гера согласилась».

Ниже Рита из пресс-службы уточняет: оставшихся роликов пять. Ей отвечают, что в терапии консультация срочная и займёт всего полчаса. Людмила Сергеевна благодарит Герочку за спасение. Кто-то ставит сердечко.

Я читаю ещё раз. Утренний приём. Съёмка. Консультация. Чужая ночь.

И между всем этим аккуратное «Гера согласилась», которое снимает ответственность со всех сразу.

Охуительно устроились.

Нахожу её номер и звоню.

Она отвечает на четвёртом гудке:

— Да, Коста? Прости, я телефон в сумке не сразу нашла. Он был в боковом кармане, а я почему-то искала в основном, хотя сама туда положила, чтобы как раз быстро достать. Ты что-то хотел?

Проснулся окончательно.

— Добрый вечер, Чудо. Ты в пятницу решила проверить, сколько часов в сутках можно отработать до того, как организм подаст на тебя в суд?

Небольшая пауза. Она явно открывает внутренний архив и пытается понять, о какой именно просьбе я узнал.

— Если ты про дежурство, там правда сложная ситуация. У Людмилы Сергеевны заболел сын, муж в командировке, а бабушка сможет приехать только послезавтра. Она не могла оставить его одного с температурой, и я сказала, что подменю. Я всё равно хотела быстрее познакомиться с работой отделения ночью. Днём и ночью поступают разные пациенты. То есть болезни те же, конечно, но маршрут и нагрузка…