— Котёнок.

— Что?

— Это было самое прекрасное, что я слышал за день. А я слышал, как ты отказала Наталье Андреевне.

Она прячет лицо у меня на шее:

— Не напоминай.

— Теперь буду добиваться повторения.

— Не надо.

— Поздно. У меня появилась цель в жизни.

Её плечи дрожат от смеха. Ладонь всё ещё держит мой член и снова начинает двигаться. Вот теперь смеяться перестаю я.

— Держись за мой взгляд, котёнок. Рукой продолжай.

Гера поднимает лицо и, всё ещё краснея, говорит:

— Не останавливайся. Ты уже знаешь, что делаешь. Доведи до конца.

Она глотает воздух, кивает и усиливает движение. Я убираю пальцы из её белья, обхватываю талию и прижимаю к себе. Целую грудь, шею, губы, матерюсь между поцелуями и рассказываю ей всё, что сделаю дома, если она после этой парковки ещё сможет смотреть мне в глаза.

Гера слушает, краснеет и не останавливается.

Когда понимаю, что долго не выдержу, накрываю её руку своей и задаю ритм.

— Вот так. Сильнее. Не вздумай жалеть меня сейчас.

Она добавляет нажим — и меня сносит.

Успеваю дотянуться до пачки салфеток в кармане двери, потому что доминантный мужчина обязан думать о последствиях хотя бы за три секунды до них. Гера доводит меня ладонью, не отводя глаз, и я кончаю с её именем сквозь зубы, прижав её к себе так крепко, что между нами не остаётся воздуха.

Несколько секунд слышно только наше дыхание.

Гера тихо говорит мне в шею:

— Это была очень плохая идея.

— Неправда. Идея была охуенная. Парковка плохая.

Она улыбается мне в шею, не торопясь слезать с колен.

Я привожу в порядок нас обоих, застёгиваю её брюки, поправляю бюстгальтер и не удерживаюсь — ещё раз провожу пальцем по соску.

Гера вздрагивает и негромко произносит:

— Коста.

— Проверяю качество выполненной работы.

— Ты говорил, что молчал у Натальи Андреевны героически.

— Запас закончился.

Она остаётся у меня на коленях. Не торопится пересаживаться, гладит пальцами мой затылок. Я целую её в висок и думаю, что именно так, наверное, выглядит всё, чего я никогда не хотел: одна женщина, её ладонь на моей шее, общее утро, моя семья, её вещи в квартире и абсолютное нежелание выпустить её из рук.

Очень похоже на отношения, хотя назвать это ими я пока не готов. Вопросов дохуя.

Я ещё не назвал её своей женщиной. Но другую рядом с собой уже не представляю.

Телефон звонит в кармане двери. Гера начинает слезать, но я придерживаю её за талию.

— Сиди, — говорю я. — Сейчас отключу.

Достаю телефон. На экране — Лика. Гера видит имя, и её ладонь замирает у меня на плече.

Можно сбросить. Сделать вид, что не заметил. Перезвонить позже, когда Гера не будет сидеть рядом и видеть имя на экране.

Я никогда не прятал от Геры правду и сейчас не начинаю.

Принимаю вызов.

— Да.

Лика говорит громко. Не настолько, чтобы разобрать каждое слово, но достаточно, чтобы услышать раздражение.

— Был занят.

— Нет, не заболел.

— Я не приеду. Ни сегодня, ни завтра.

Она спрашивает про две недели. Потом — про женщину. И наконец прямо: наши встречи закончились или я просто решил взять паузу?

Говорю спокойно, почти лениво — так, как всегда разговаривал с женщинами, которым ничего не обещал.

— Сейчас я тебя не хочу. Если когда-нибудь захочу увидеться — позвоню сам. А ты меня не жди.

Рядом щёлкает дверная ручка. Гера соскальзывает с моих колен и выбирается через заднюю пассажирскую дверь. Я не удерживаю её.

— Гера.

Сбрасываю звонок, не дослушав Лику, и выбираюсь следом.

— Подожди.

Гера стоит у задней пассажирской двери, но не поворачивается.

— Я не собирался к ней.

— Я знаю.

— Тогда какого хуя ты уходишь?

Она медленно оборачивается. Щёки ещё розовые после моих рук, губы припухли от поцелуев, одна пуговица на халате пропущена. Мой котёнок. Не злой, не холодный — просто растерянный и уже почти заплакавший.

— Потому что ты ей не отказал. Не совсем.

— Я, блядь, сказал, что не еду к ней. Ни сегодня, ни завтра.

— Вот именно, — тихо произносит Гера. — А послезавтра?

Ответ застревает где-то между горлом и моей охуенной честностью.

— Я не знаю, что будет послезавтра.

Она кивает, будто именно это и хотела услышать. Только глаза опускает.

— Я знаю. Ты ничего мне не обещал. Просто после твоей семьи, после нас, после того, как ты сказал, что больше ни с кем не был… я почему-то решила, что других уже не будет. Даже если мы это вслух не назвали.

Последние слова она выговаривает с трудом, запинаясь и краснея так, будто виновата в том, что поверила мне больше, чем я позволял.

И мне, сука, нечем от неё отбиться.

— Я отвезу тебя домой.

— Не надо. Я вызвала такси.

— Отмени.

— Нет.

Тихо, без объяснений. Я слышу её «нет» и не спорю. Котёнок уже вызвала такси.

Пока я слушал Лику, она успела вызвать такси. Машина уже сворачивает на парковку.

Я могу открыть дверь своей машины, посадить её, увезти домой и по дороге объяснить всё так убедительно, что она снова начнёт понимать меня лучше себя.

Поэтому остаюсь на месте.

Гера садится в такси. Перед тем как закрыть дверь, смотрит на меня.

— Я напишу маме и несколько дней поживу в гостинице. Мне нужно подумать.

— О чём?

— О том, смогу ли я дальше быть рядом и каждый вечер бояться следующего утра.

Дверь закрывается, машина уезжает.

Я стою на больничной парковке с её запахом на руках и впервые понимаю: честность не делает меня правым.

Домой возвращаюсь через час. В прихожей нет её мягкой сумки. На кухне нет голубой чашки. Дверь комнаты открыта, часть вещей исчезла вместе с чемоданом.

— Котёнок?

Никто не отвечает. В квартире впервые некого ловить.

Коста

Гериного голубого шарфа на крючке нет.

Стою в прихожей и смотрю на пустое место так долго, будто эта мягкая тряпка могла самостоятельно вызвать такси, собрать чемодан и съебаться от мужчины, который слишком гордился своей честностью.

Не могла.

Это сделал мужчина.

В квартире ничего не произошло. Стены не раздвинулись, свет не погас, сосед сверху всё так же двигает мебель с упорством человека, которому по ночам является новый план комнаты. Только исчезли несколько Гериных вещей — и мои квадратные метры внезапно перестали быть домом. Отличный результат для мужика, который всю жизнь следил, чтобы ни одна женщина не занимала в его жизни слишком много места.

На кухне нет её чашки. Не в сушилке, не возле чайника, не на краю стола, где она оставляла её каждый раз, хотя дважды обещала ставить в шкаф. Исчез пакет с ванильным чаем, баночка мёда и маленькая ложка, которой Гера размешивала сахар так сосредоточенно, словно от этого зависело кровоснабжение головного мозга.

Мои вещи остались на местах.

Очень удобно.

Можно снова жить так, как я жил до неё: приходить когда захочу, приводить кого захочу, не объяснять никому, почему полотенце висит не на том крючке и какого хуя в холодильнике поселилась гречка в трёх одинаковых контейнерах.

Телефон вибрирует в кармане. Лика.

Следом приходит сообщение от женщины, с которой я не виделся месяца два. Потом ещё одно — от имени, которое раньше вызывало приятные воспоминания и совершенно конкретную реакцию организма.

Сейчас все три выглядят как рекламная рассылка.

Ещё неделю назад я бы выбрал одну, договорился о времени и к вечеру вспомнил, за что люблю взрослые отношения без лишних вопросов. Сейчас представляю чужие духи в прихожей, чужие туфли возле Гериных кроссовок — и внутри поднимается такое раздражение, будто эти женщины уже без разрешения полезли в мой шкаф.

Никто не полез. Никто даже не виноват.

Это я каким-то образом успел завести котёнка, потерять котёнка и теперь охраняю от других женщин пустую квартиру.