Выключаю звук и иду в комнату Геры.

Она забрала не всё. На спинке стула висит кардиган. На подоконнике лежит резинка для волос. Из-под кровати торчит один серый носок.

Наклоняюсь, достаю.

Второй нахожу возле шкафа. Третий — между стеной и тумбочкой.

Три одинаковых носка.

Или один котёнок действительно настолько опасен в быту, или где-то в мире сейчас существует четвёртый носок, которому ещё хуже, чем мне.

Раскладываю находки на кровати, фотографирую и открываю переписку с Герой.

«Ты забыла троих».

Смотрю на сообщение.

Стираю.

Это не про носки. И она поймёт.

Я тоже понимаю, поэтому впервые за много лет не знаю, что написать женщине.

Сплю херово. В половине третьего захожу на кухню, открываю холодильник и обнаруживаю, что Гера оставила мне кастрюлю супа. На крышке записка её почерком: «Разогреть. Не только кофе».

Даже уходя, котёнок позаботился, чтобы я не сдох.

Охуенно.

Ем холодным прямо из кастрюли и злюсь на неё, на себя и особенно на то, что суп вкусный.

Утром квартира выглядит ещё пустее. Не потому, что стало светло. Просто ночью можно было делать вид, что Гера на дежурстве.

В девять она пишет:

«Я приеду после смены за оставшимися вещами. Тебе удобно около семи?»

Мне неудобно, что она вообще собирается их забирать.

«Приезжай».

Без котёнка. Без шутки. Без просьбы остаться.

В больнице её вижу дважды. Сначала — через стекло ординаторской. Гера стоит у стола, объясняет что-то пациентке и показывает на снимке, где именно врачи будут смотреть изменения. Спокойная, собранная, с привычно мягким голосом. Будто вчера не сидела у меня на коленях и не уехала через пять минут. А я до сих пор вижу её лицо, стоит закрыть глаза.

Потом встречаемся у лифта.

Она прижимает к груди историю болезни и останавливается в двух шагах. Раньше я бы забрал папку, поправил воротник, провёл костяшками по шее — просто потому, что мог.

Сейчас руки приходится оставить в карманах.

— Доброе утро, Коста Эхсарович.

Эхсарович.

Вот, значит, как выглядит пиздец в официальной форме.

— Доброе, Гера Александровна.

Двери открываются. Она заходит. Я остаюсь снаружи, хотя мне тоже наверх.

— Ты не едешь?

— Передумал.

— Понятно.

Ей нихрена не понятно. Мне тоже.

Двери закрываются между нами.

Остаюсь перед серым металлом и чувствую себя редким долбоёбом. Мог войти, мог встать рядом, мог сказать хоть что-нибудь нормальное. Вместо этого подарил ей пустой лифт и своё охуительное достоинство. Достоинство довольно. Мужчина — не очень.

К семи я успеваю отработать смену, дважды послать маркетинг в пределах трудового законодательства и купить продукты, которые Гера обычно ест. Последнее особенно бесит. Она приехала забрать вещи, а я стою возле холодильника и выбираю йогурт без кусочков фруктов, потому что с кусочками котёнок почему-то не любит. Возле кассы добавляю к покупкам голубую чашку — почти такую же, как та, которую она увезла.

Рука сама снимает её с полки. Голова запоздало интересуется, нахуя покупать чашку женщине, которая больше здесь не живёт. Ответа нет. Есть только дурацкая уверенность, что голубая должна стоять рядом с моей чёрной, иначе утро выглядит неправильно.

Домой прихожу раньше неё. Убираю носки в пакет. Ставлю чайник. Переставляю чашки, чтобы не было видно свободного места. Возвращаю всё обратно, потому что это уже клиника, а я всё-таки реаниматолог.

Ключ поворачивается в замке в семь десять.

Гера входит тихо, снимает пальто и на секунду замирает в прихожей. Смотрит на меня, на закрытую дверь своей комнаты, на мои руки.

Я не двигаюсь навстречу.

Если сейчас поймаю, она растает. Я это знаю. Она тоже знает. Поэтому ловить нельзя.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

— Я быстро. Там кардиган и несколько вещей. Кажется, зарядка ещё возле кровати.

— И трое носков.

— Трое?

— Одного цвета. Одного размера. В разных частях комнаты. У меня есть вопросы к их происхождению.

Губы у неё дрогнули. Почти улыбнулась.

— Наверное, один был запасной.

— Запасной к какой ноге?

— Я не помню.

— Вот поэтому нельзя оставлять котёнка одного. Размножает носки и не контролирует популяцию.

Она всё-таки улыбается, и на одну секунду квартира снова становится нормальной.

Этой секунды хватает, чтобы тело сделало выводы без участия мозга. Плечи отпускает. Рука почти тянется к её талии. В голове уже готова мерзко удобная версия будущего: сейчас рассмешу ещё раз, потом коснусь, потом она останется. Я умею вести женщину туда, куда хочу. С Герой эта способность ощущается не преимуществом, а оружием, которое лучше не доставать.

Потом Гера опускает глаза.

— Я соберу вещи.

— Чай готов.

— Не надо.

— Я не предлагаю навсегда поселиться возле чайника. Просто выпей чай.

— Коста…

— Гера.

Она вздыхает и идёт на кухню. Не потому, что уступила. Потому что тоже не хочет начинать этот разговор стоя в прихожей с пальто в руках.

Садится на своё место. Я ставлю перед ней новую голубую чашку.

Она смотрит на неё дольше, чем нужно.

— Это новая?

— Старая уехала в гостиницу. Кухня без неё выглядела как человек без зуба.

— Ты купил мне чашку?

— Я восстановил интерьер. Не романтизируй хозяйственные расходы.

— У нас не сложные отношения.

— Конечно. Ты живёшь в гостинице, я разговариваю с посудой. Обычная пятница.

Гера обхватывает чашку ладонями, но не пьёт.

Я сажусь напротив.

— Давай без хождения вокруг стола. Я не изменял тебе, потому что мы не договаривались об эксклюзивности. Я ничего от тебя не скрывал. После тебя у меня никого не было. К Лике я не собирался. Сейчас не собираюсь. Я сказал ей это при тебе.

— Я знаю.

— Тогда объясни мне, какого хуя мы сидим как люди, которые делят имущество после двадцати лет брака.

Гера краснеет, но подбородок поднимает.

— Потому что мне больно.

Три слова. Тихие. Без обвинения.

И вся моя заранее подготовленная речь идёт нахуй.

Я был готов отбиваться от претензий. Объяснять правила. Напоминать, что не изменял и не лгал. На её боль у меня нет ни одного аргумента, потому что она не спорит с фактами. Она просто сидит напротив, греет ладони о мою новую чашку и расплачивается за мою честность тем, о чём я предусмотрительно не думал.

— Я не хотел сделать тебе больно.

— Я знаю. Ты вообще ничего плохого не сделал специально. Ты сразу сказал, что не обещаешь отношений. Я услышала. Правда услышала. Просто сначала думала, что смогу… что это будет только физически. Потом ты начал кормить меня, защищать, знакомить с семьёй. Спал рядом. Не приводил других женщин. И я решила, что между нами что-то изменилось, хотя ты этого не говорил.

— Изменилось.

— Для меня — да. Для тебя тоже, наверное. Но не одинаково.

— Не решай за меня.

— Я не решаю. — Она торопливо качает головой. — Именно поэтому я ушла. Я не требую, чтобы ты менялся. Не хочу проверять твой телефон, считать женщин или спрашивать, где ты был. Но я не смогу жить с тобой и каждый раз думать: сегодня ты выбрал меня, а завтра можешь выбрать кого-то ещё, потому что ничего не обещал.

— То есть тебе нужно обещание?

— Мне нужно не бояться утра.

Вот где она меня ловит.

Не кольцом. Не словом «отношения». Не требованием стать другим мужчиной.

Утром.

Тем самым следующим утром, которое я всю жизнь оставлял за дверью спальни, чтобы никому ничего не объяснять.

Я всегда считал это взрослым и удобным: никаких обещаний, никаких сцен, каждое удовольствие заканчивается вовремя. А потом появилась Гера и наполнила утро собой — сонным лицом, спутанными волосами, чашкой с двумя ложками сахара, серыми шортами, от которых у меня вставало раньше, чем включался чайник. Теперь она боится именно того времени суток, которое я успел полюбить больше ночи.