Это не совсем ложь.

Мы говорим ещё немного. О доме, её соседке и моих коробках, которые я обещала разобрать сразу после переезда. Имя Косты больше не звучит.

Оно всё равно остаётся в комнате.

После звонка я открываю заметки и пишу:

«Я умею хотеть».

Смотрю на строчку.

Удаляю.

Звучит так, будто я получила сертификат после короткого курса.

Я умела и раньше. Просто моё желание всегда было тихим и необязательным. Его можно было не заметить, отложить, заменить вежливостью. Я долго считала, что именно так и должно быть.

С Костой ничего нельзя не заметить.

Но опасность даже не в том, как моё тело отзывается на его руки.

Косту можно хотеть в закрытом лифте. Это всего несколько этажей, несколько поцелуев и очень плохая идея с понятными границами.

Мне нельзя хотеть его утром у каталки. Нельзя — когда он успокаивает медсестру, ставит мне еду в холодильник или ругается за стеной на крышку от кастрюли.

Нельзя хотеть, чтобы завтра он снова оказался рядом.

А я уже хочу именно так.

Телефон вибрирует в ладони.

В рабочем чате появляется сообщение от ответственной за график:

«Коллеги, вопрос закрыт. Гера Александровна согласилась завтра выйти в дополнительную ночную смену, после дежурства посмотреть пациента в хирургии и остаться на досъёмку двух роликов. Спасибо, Гера!»

Я перечитываю дважды.

Про смену меня спросили: «Если совсем некому». Про консультацию — «Если после ночи останутся силы». Рита просила только заранее посмотреть тексты роликов.

Три отдельных условия каким-то образом превратились в одно моё согласие.

Под сообщением появляются благодарности.

Я набираю: «Я не это имела в виду».

Не отправляю.

Стираю и пишу:

«Хорошо».

Сказать Косте «не уходи» у меня получилось с первого раза.

Написать коллегам «нет» не получается даже со второго.

Коста

Гера пишет в общий чат одно слово.

«Хорошо».

Над ним уже висит чужое бодрое сообщение: Гера Александровна согласилась выйти в дополнительную ночь, утром посмотреть пациента в хирургии и остаться на съёмку. Три просьбы, три разных человека, один котёнок — и всем, блядь, удобно.

За стеной её комнаты тихо. После лифта она ушла туда с красными щеками, криво завязанными брюками и очень серьёзным обещанием, что больше такого не будет. Я обещание оценил. Особенно ту часть, где через десять минут она всё ещё не вышла ужинать, потому что, видимо, лежала и подробно объясняла себе, как именно больше не будет моих пальцев у неё в трусиках.

Я стою на кухне, читаю её «хорошо» и уже не улыбаюсь.

Эту больничную арифметику я видел. Несколько дней назад из её приёма, съёмки, консультации и чужого дежурства уже собирали пятницу, в которой Гере предлагалось не спать, не есть и каким-то образом остаться неврологом. Тогда я случайно созвал общий звонок, громко объяснил всем устройство суток и ещё громче получил от Геры за то, что полез спасать взрослую женщину без её просьбы.

Больница, значит, нихера не запомнила.

Я — запомнил.

Откладываю телефон, дохожу до её комнаты и стучу. Не врываюсь, хотя дверь между нами после сегодняшнего лифта выглядит формальностью, которую мой член предлагает отменить первой.

Гера открывает не сразу. Волосы влажные после душа, на ней большая футболка и те самые серые шорты, с которых началась моя отдельная бытовая катастрофа. Голые ноги, мягкий живот под тонкой тканью, припухшие после поцелуев губы. Всё это живёт в трёх шагах от моей кровати и пока не имеет никакого отношения к вопросу, с которым я пришёл.

Пока.

— На что ты согласилась?

Она понимает без уточнений. Отводит взгляд к телефону у себя в руке и начинает осторожно, с самого безопасного края:

— Ирина спросила про ночь, если больше совсем некому. Не сказала, что некому, а спросила на случай, если не найдут. Ольга написала про пациентку в хирургии — только если после дежурства у меня останутся силы. А Рита просто прислала тексты и спросила, смогу ли я утром доснять ролики. Я каждой ответила отдельно. Не «да» на всё, а… разные ответы. Потом Наталья Андреевна собрала их в одно сообщение. Я хотела написать, что это не совсем так, но Ирина уже поблагодарила, сказала про температуру у сына, и я… Я понимаю, что это глупая причина. Просто поправлять при всех стало неудобно.

Вот за эту последнюю часть мне хочется выйти на балкон и заорать в город. Не на Геру. На человека, который придумал вежливость без предохранителя и выдал её женщине с такими глазами.

— Поэтому ты написала «хорошо».

— Да. И теперь это выглядит так, будто я добровольно взяла ночь, утро и съёмку после них. Хотя со сменой я справлюсь. Правда. В хирургии, возможно, действительно нужен невролог, а ролики можно доснять быстро, если мы оба не будем… отвлекаться. Но всё вместе получилось немного… много.

На последнем слове она краснеет до ключиц. Лифт в разговор не вмешивается, но присутствует между нами целиком.

— Завтра покажешь Наталье Андреевне все три переписки и сама выберешь, что оставляешь.

Гера поднимает на меня глаза.

— Я могу и без тебя с ней поговорить. Правда. Я просто сегодня почему-то не смогла написать при всех, но это не значит, что я совсем… что со мной теперь везде нужно ходить.

— Можешь. В прошлый раз ты именно это мне и сказала. Поэтому я сейчас стою здесь, а не ору в рабочий чат. Видишь, как охуенно быстро я обучаюсь.

Она смотрит внимательно, будто проверяет, нет ли за словами уже начатого группового звонка.

— И ты не пойдёшь разбираться за меня?

— Нет. Сначала пойдёшь ты. Если захочешь, чтобы я постоял рядом, позовёшь. Говорить за тебя всё равно не буду — я уже один раз получил по башке и, представь себе, даже запомнил за что.

Гера медленно кивает. Потом вспоминает, что стоит передо мной в коротких шортах, и берётся за край двери.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Мне сейчас приходится одновременно уважать твою самостоятельность и представлять, как я снова заставлю эти ноги разойтись. Очень тяжёлая внутренняя работа.

Дверь закрывается перед моим лицом быстро и с безупречной точностью.

Из-за неё через несколько секунд доносится приглушённое:

— Спокойной ночи, Коста.

Улыбаюсь.

— После такого пожелания она спокойной уже не будет, котёнок.

Ответа нет.

Зато внизу двери на мгновение появляется тень. Она всё ещё стоит с другой стороны.

Ухожу, пока способность уважать её границы окончательно не вступила в конфликт с тем, что у меня в штанах. Побеждаю я. Член, сука, требует пересчёта голосов, но в квартире сегодня один хозяин — и это не он.

На следующий день к обеду котёнок лишается еды.

Не всей сразу. Сначала забывает завтрак на нашей кухне. Потом оставляет нетронутый йогурт в холодильнике отделения. К половине второго сидит над контейнером с гречкой, держит вилку в руке и вместо первого нормального куска слушает Илью из хирургии.

Я вижу их через открытую дверь комнаты персонала, когда иду к себе после консультации. У меня в руках кофе, в голове пациент из реанимации и ни одной уважительной причины останавливаться.

Останавливаюсь.

Илья придвинул стул к её столу и улыбается с надеждой молодого красивого мужика, который ещё не знает, что напротив него женщина способна превратить простой отказ в пояснительную записку на две страницы. Он ей подходит гораздо лучше меня. Свободен, приличен, не устраивает на общей кухне утренние выставки чужих туфель и, вероятно, умеет приглашать на ужин без подробного плана того, чем закончится вечер.

Гера всё это тоже должна понимать.

Мне от понимания не легче ни на хер.

— Я могу сегодня заехать за вами после смены, — говорит Илья. — Или в другой день, когда вы не дежурите. Здесь рядом есть хорошее место.

Гера кладёт вилку. Краснеет, конечно. Она краснеет, когда мужчина придерживает дверь, когда медсестра хвалит её причёску и когда я просто оказываюсь ближе вытянутой руки. По её щекам вообще нельзя принимать решения — слишком отзывчивые.