— Наверное, Наталья Андреевна. Если меня отпустят к десяти, я успею переодеться и…

— Я не спрашивал, успеешь ли ты. Я спросил, какого хуя твоё время снова поделили люди, которым даже в голову не пришло позвонить тебе.

Я перечитываю сообщение.

Вчера меня спросили, хочу ли я приехать сюда ещё раз.

Сегодня за меня уже решили, что после ночного дежурства я успею на съёмку.

До города ещё полчаса.

А мне уже хочется обратно.

Коста

До города ещё полчаса. До человека, который решил поставить Геру перед камерой после ночного дежурства, — немного больше. И это единственная причина, по которой он пока живёт спокойно.

Котёнок перечитывает сообщение так внимательно, будто между строк может появиться вопрос, который ей забыли задать. Хрен там. В сообщении есть её смена, время съёмки и чужое обещание отпустить её к десяти. Самой Геры в собственном расписании нет.

Она вытаскивает ладонь из моей, чтобы открыть переписку с Ритой. После вчерашнего звонка Лики я замечаю это сразу и злюсь на себя за то, что вообще заметил.

— Я отвечу, — говорит она.

Моя рука уже почти тянется за её телефоном. Останавливаю. В горах я один раз охуел, решив за неё. Второй подряд будет не характером, а тупостью.

— Отвечай, котёнок. Я пока представлю, как увольняю маркетинг в полном составе.

— И никому не позвонишь?

— Какая ты требовательная после знакомства с моей семьёй. Нет, не позвоню. Но если начнёшь сообщение с извинения, телефон всё-таки отберу.

Гера тихо фыркает, печатает, стирает половину и показывает мне экран:

«Рита, я буду после ночного дежурства и не подтверждала участие в одиннадцать. Давайте обсудим другое время».

— Нормально?

— Ужасно. Ни одного мата, ни одной угрозы, человек после такого может даже не испугаться. Отправляй.

Она краснеет и нажимает кнопку. Рита почти сразу отвечает: «Поняла. Перенесём на половину двенадцатого».

— Это на тридцать минут позже, — растерянно произносит Гера.

— Не придирайся. Маркетинг совершил временной прорыв.

До дома она снова кладёт ладонь в мою. Я веду машину, держу её пальцы и думаю совсем не о съёмке.

До котёнка моя жизнь была устроена охуительно удобно. Захотел женщину — позвонил. Не захотел — не позвонил. Никого не ждал, ни по кому не скучал и уж точно не считал, сколько раз за дорогу мягкий большой палец погладил мне костяшку.

Теперь я не обещал Гере ни хрена, от прежней жизни официально не отказался и всё равно уже который день не хочу в ней никого, кроме неё.

Вот эта самодеятельность собственного организма бесит особенно.

До четверга остаётся три дня. Я не возвращаюсь к сообщению и не решаю за неё ничего; просто вижу Геру в больничных коридорах, слышу её тихое «доброе утро» и каждый раз замечаю, как моя рука сама тянется поправить ей воротник.

В четверг в одиннадцать двадцать семь я жду у служебного лифта с батончиком в кармане и членом, который за последние недели окончательно решил, что голубой медицинский костюм придумали лично для его морального разложения.

В половине двенадцатого двери лифта разъезжаются, и из него выходит моя персональная причина ненавидеть рабочую форму. Голубой костюм, белый халат, собранные волосы, огромные глаза. Под глазами усталость, которую гримёр замазал, но не победил.

Гера видит меня, улыбается, делает шаг — и её чуть ведёт в сторону. Я успеваю перехватить её за талию прежде, чем пальцы коснутся стены.

— Полегче, котёнок. Ты после ночного дежурства или решила эффектно войти?

— Я нормально. Просто лифт… Коста, отпусти, на нас смотрят.

— Пусть смотрят. Может, кто-нибудь догадается принести врачу завтрак. Что ты ела?

Она отводит глаза, и я уже знаю ответ.

— Большой кофе. С молоком, поэтому не совсем натощак. И ещё у медсестры была конфета, но я не помню, съела её или положила в карман.

— Охуенный рацион. Особенно неизвестная конфета. С такой доказательной базой тебе только медицинскую рекламу снимать.

Достаю батончик, который сунул в карман утром. Не из предусмотрительности — просто я уже знаю, с кем живу. Протягиваю, и именно в этот момент оператор включает камеру.

Гера автоматически поворачивается к объективу. На её ладони лежит батончик. Рита показывает начинать, и мой невролог, не успев понять, откуда в сценарии появилась еда, честно произносит:

— Даже при напряжённом графике важно помнить о регулярном питании. Но медицинская организация не должна создавать впечатление, что сладкий батончик заменяет полноценный приём пищи или подходит всем без ограничений. Поэтому мы не будем рекламировать конкретный продукт.

Оператор медленно опускает камеру. Рита закрывает лицо планшетом, а я смотрю на котёнка и понимаю, что люблю её за профессию совершенно отдельной частью организма.

— Это не реквизит, — говорю я. — Это твой завтрак, который опоздал часов на пятнадцать.

Гера переводит взгляд на батончик, словно впервые его видит.

— А почему ты дал его во время дубля?

— Потому что надеялся незаметно спасти невролога от голодной смерти. Не учёл, что невролог начнёт защищать население от моего батончика.

Рита выглядывает из-за планшета и осторожно спрашивает:

— Можно мы это оставим?

— Нет, — отвечаем мы с Герой одновременно.

Съёмку останавливают на десять минут. Увожу Геру в пустой кабинет рядом со студией, усаживаю на стул и ставлю перед ней чай, бутерброд и опороченный батончик.

— Я не упаду, — предупреждает она, разворачивая салфетку. — У меня просто голова немного закружилась, когда лифт остановился. Там душно, я быстро встала, а потом сразу свет… В общем, это не обязательно из-за еды.

— Конечно. Еда вообще ни при чём. Бутерброд сейчас здесь как независимый консультант. Откуси и дай ему высказаться.

Гера краснеет до ушей, но кусает. Я сажусь напротив и смотрю, как она ест: медленно, аккуратно, будто хлеб тоже нужно убедить, что она никому не доставляет неудобств.

Я мог бы сказать «я предупреждал», но это будет звучать как победа в споре, которого не было. Котёнку сейчас нужен чай, еда и тишина, а не мой комментарий к её самочувствию.

Гера доедает половину и протягивает бутерброд мне.

— Даже не думай. Я тебя не для обмена кормлю.

— Он большой.

— Я тоже. Справляйся с обоими обстоятельствами.

Она давится смешком, откусывает снова — и в этот момент дверь распахивается. На пороге появляется медсестра послеоперационной.

— Коста Эхсарович, извините. Пациент из второй послеоперационной стал хуже. Давление держится, сатурация нормальная, но он как-то странно отвечает.

Шутки заканчиваются раньше, чем она договаривает.

Через минуту мы уже у второй койки послеоперационной. Мужчину привезли после эндопротезирования коленного сустава меньше часа назад.

Я видел его сразу после пробуждения: он назвал имя, пожаловался на пересохшие губы, одинаково сжал мне обе руки и спросил, когда сможет позвонить жене. Теперь лежит с открытыми глазами и ничего не спрашивает. Дышит сам, но на обращение поворачивает голову с задержкой. Правая рука остаётся на простыне, левая двигается; когда медсестра просит улыбнуться, один угол губ почти не поднимается.

Гера оказывается у второй стороны кровати. Не мешает, не забирает у меня пространство. Просто смотрит на пациента — и вся её домашняя мягкость исчезает из движений, оставляя точность.

— Когда он последний раз был таким, как обычно? — спрашивает она.

— Двенадцать восемнадцать, — отвечаю я. — Выполнял команды, двигал обеими руками, речь была ясная.

На часах двенадцать сорок семь. Проверяю проходимость дыхательных путей, частоту дыхания и монитор: сатурация девяносто три, давление сто семьдесят два на девяносто шесть, ритм неровный. Даю кислород, прошу экспресс-глюкозу, второй венозный доступ и анализы. Медсестра повторяет назначения вслух.