— Ты сам сказал, что не считаешь себя порядочным.

— Я сказал, что не мудак. Не путай редкое достижение с безупречной репутацией.

Она всё-таки смеётся. Напряжение не исчезает, но становится живым, нашим, а не аккуратной стеной из правильных слов.

Потом Гера поднимается.

— Завтра на съёмке мы просто работаем.

— Именно. Я встану на свою метку и буду смотреть в камеру. К тебе не полезу. А ты постарайся хотя бы раз не следить за моими руками.

— Я не буду смотреть.

Врёт уже увереннее.

Прогресс.

• • •

На следующий день Рита выцепляет нас ближе к вечеру. До этого больница успевает прожевать мою смену, выплюнуть обратно и потребовать бодро рассказать в камеру, почему профилактика лучше лечения.

Гера приходит в съёмочную на две минуты позже меня. Волосы собраны, халат застёгнут, лицо спокойное. Вчерашний след под ухом исчез. Я всё равно его вижу.

— Вставайте ближе, — просит оператор.

Подхожу ровно настолько, сколько нужно для кадра. Руки оставляю в карманах.

Гера замечает.

Во время первого дубля смотрит в объектив. Во время второго — в текст. Между ними трижды переводит взгляд на мой правый карман, будто ладонь может выбраться оттуда самостоятельно и нарушить вчерашнюю договорённость.

Я умею не трогать женщину. Просто обычно никогда не думал об этом каждую ебучую секунду.

Съёмка заканчивается за двадцать минут. Рита задерживает меня у монитора обсудить следующую дату. Гера уже собирает папку и может уйти. До дома дорогу знает, её отделение этажом ниже моего, сопровождение неврологу не назначено.

Она ждёт у двери.

Ничего не просит. На меня почти не смотрит. Просто стоит, пока я заканчиваю разговор, и выходит в коридор вместе со мной.

До служебного лифта идём молча. Впервые тишина между нами не кажется пустой. В ней слишком хорошо поместились вчерашний пиздец.

Лифт приходит пустой. Заходим. Гера встаёт у панели, нажимает свой этаж и зачем-то мой. Потом отходит к стене и прижимает папку к груди.

Я держу руки в карманах.

Она смотрит на них.

Лифт останавливается. Двери открываются в пустой коридор неврологии.

Гере нужно сделать два шага.

Она не делает ни одного.

Двери ждут. Потом начинают закрываться.

— Твой этаж, котёнок.

Гера смотрит на исчезающий коридор, потом на меня.

— Я знаю.

Двери сходятся.

Она остаётся.

Не для ролика. Не потому, что я держу. И уж точно не по ошибке.

Охуенно у котёнка получается ничего не хотеть.

Гера

Утром Коста перестаёт материться.

По этой внезапной тишине я понимаю: всё серьёзно.

Мужчину привезли после судорог. В машине скорой приступ закончился, в приёмном он открыл глаза, назвал имя и попытался сесть. Я успела объяснить, почему вставать пока не нужно, когда его правая кисть сжалась, голова повернулась в ту же сторону и всё тело выгнулось на каталке.

Вокруг сразу становится тесно.

Кто-то отодвигает столик. Медсестра включает кислород. Санитар убирает подушку, которую никто не успел попросить убрать. В дверях появляется Коста — и из его голоса исчезает всё, чем он обычно заполняет коридоры.

— Время?

— Меньше минуты. Второй приступ без полного восстановления сознания. Начало было справа: кисть, потом голова и глаза.

Он кивает.

Не переспрашивает. Не повторяет мои слова громче, чтобы они стали его. Просто принимает их и сразу распределяет действия.

Он говорит коротко и спокойно. После каждой команды кто-то уже делает нужное, никто никому не мешает, и даже страх отступает к стене, потому что в центре комнаты для него больше нет места.

Я остаюсь слева от каталки, слежу за зрачками и движениями. Коста встаёт у изголовья. Когда лекарство не останавливает судороги, он уже готов поддерживать дыхание.

Мне всегда казалось, что большие мужские руки обязательно должны быть немного неловкими. Кости крупнее, пальцы длиннее, сила появляется раньше осторожности.

У Косты всё наоборот.

Он касается пациента ровно там, где нужно, и каждое движение выглядит простым только потому, что он сделал его сотни раз. Поправляет положение головы. Плотнее прижимает маску. Проверяет оборудование одним взглядом и называет следующее действие прежде, чем кто-нибудь успевает растеряться.

Монитор меняет звук.

У меня внутри всё проваливается, а его голос остаётся прежним.

Через несколько минут судороги прекращаются. Дыхание приходится взять под контроль, пациента готовят к срочному исследованию. Я ещё раз проверяю реакцию на боль и вижу разницу между сторонами.

— Справа слабее. Может быть после приступа, но с учётом начала нужно исключать острое поражение.

Коста поворачивается ко мне. Сейчас его глаза кажутся не медовыми, а янтарными — прозрачными и очень внимательными.

— Услышали Геру? Асимметрию и время фиксируем. Гера, до КТ с нами.

И снова никаких лишних слов.

Мне освобождают место у каталки, будто оно с самого начала было моим.

Когда пациента увозят, возле двери остаётся женщина с его курткой в руках. Она задаёт один и тот же вопрос несколько раз, потому что страх редко понимает ответ с первого раза. Я объясняю, что приступ остановили, дыхание поддерживают, причину будут искать прямо сейчас. Не обещаю хорошего. Обещаю только, что её муж не останется один.

Коста заканчивает передачу бригаде и встаёт рядом. Не перебивает меня, не забирает разговор, не добавляет уверенности голосом там, где медицина пока не может её дать. Просто ждёт, пока женщина кивнёт и наконец ослабит пальцы на куртке.

Потом двери закрываются.

Тишина после экстренной ситуации всегда приходит с опозданием. Всё уже закончилось, а руки ещё помнят, что надо торопиться.

Молодая медсестра снимает перчатки и не может попасть ими в контейнер. С первого раза промахивается, со второго тоже.

Коста поднимает перчатки сам.

— Ира, на меня посмотри. Ты вовремя сказала про падение сатурации и всё сделала правильно. Не ищи сейчас момент, где могла быть быстрее. Мы успели. Иди выпей воды.

Она кивает и уходит к раковине.

Только тогда Коста проводит ладонью по лицу и выдыхает.

— А теперь кто-нибудь верните мне мой прекрасный характер. Без него я чувствую себя голым, а это, конечно, подарок отделению, но не в рабочее время.

Кто-то смеётся. Напряжение отпускает комнату.

Привычный Коста возвращается сразу весь: громкий, красивый и совершенно довольный собой. По дороге к посту он успевает отобрать у меня свою ручку и посоветовать проходящему хирургу не хмуриться — морщины ему не идут.

Мир снова стоит правильно.

Только мой почему-то немного накренился.

До сегодняшнего утра всё было проще. Коста был очень красивым мужчиной, которого мне хотелось вопреки здравому смыслу. Красота — понятная опасность. На неё можно не смотреть. От неё можно отойти подальше. В крайнем случае вспомнить чужие туфли в нашем коридоре и быстро вылечиться.

Теперь я увидела, какой он, когда кому-то страшно.

Увидела, как он слышит людей. Как не отнимает чужую работу. Как держит целую комнату и потом первым замечает одну дрожащую руку.

От этого невозможно отойти на безопасное расстояние.

Коста оборачивается у поста и ловит мой взгляд.

— Чудо, если продолжишь так смотреть, мне придётся либо раздеться, либо попросить официальный отзыв. Сразу предупреждаю: раздеться быстрее.

Я опускаю глаза на историю болезни.

— Я думала о пациенте.

— Разумеется. Поэтому смотришь на мою грудь.

— Я смотрела не на грудь. Я хотела сказать, что ты очень хорошо вёл команду.

Улыбка у него меняется. Совсем немного, но я уже умею замечать.

— Ты тоже хорошо сработала. Фокальное начало поймала сразу. И с женой правильно поговорила.

— Это моя работа.

— Моя тоже. Но тебя это не остановило. Поэтому и ты не спорь.