— Две минуты, — отвечаю через дверь.

— Одну. Потом захожу.

— Тогда увидишь больше естественной химии, чем планировала.

За дверью становится тихо.

— Полторы, — решает Рита и уходит.

Гера закрывает лицо ладонями.

— Она всё поняла.

— Рита всё поняла ещё на первом стенде. Сейчас у неё просто появились клинические подтверждения.

Осторожно убираю руку из-под кофты, расправляю ткань и помогаю Гере встать. Ноги держат. Не идеально, но до съёмочной дойдёт.

Она поправляет халат, приглаживает волосы и смотрит на меня так, будто пытается одновременно запомнить поцелуй и отменить его задним числом.

— Я не передумала.

— Знаю.

— Это ничего не изменило.

— Изменило. Теперь ты знаешь, как я целуюсь, и тебе точно зашло, а я знаю — как твоя грудь, охуительно ложится мне в ладонь. Но правила остались прежними.

Гера снова краснеет, но не спорит.

Я открываю дверь первым и проверяю коридор. Пусто. Пропускаю её вперёд, и мы возвращаемся к камере двумя взрослыми врачами, которые совершенно точно не провели последние десять минут на столе в комнате персонала.

Рита осматривает Геру, потом меня.

— Даже спрашивать не буду.

— Правильное решение. Береги психику пресс-службы.

— На метки, Котаев.

Гера занимает свою. Я встаю рядом, руки держу при себе. Оператор поправляет кадр и просит меня начать первым.

Красный огонёк загорается.

— При внезапной асимметрии лица, нарушении речи или слабости в руке немедленно вызовите скорую помощь, — говорю я.

Всё правильно. Кроме того, что смотрю не в объектив.

Гера прижала губы друг к другу, стараясь вернуть им обычный вид. На шее под ухом розовеет мой засос. Она чувствует мой взгляд, поворачивает голову — и забывает свою следующую фразу.

— Стоп, — говорит Рита. — Вы оба текст знаете. Что именно сейчас произошло?

— Невролог задумалась. Это профессиональное.

— Невролог ждала свою реплику, — возражает Гера. — Просто Коста смотрел не туда, и я решила, что он хочет что-то сказать.

— Хотел. Но пока хотел передумал.

Рита медленно выдыхает.

— Ещё дубль. Оба смотрят в камеру. Никто ничего не хочет хотя бы двадцать секунд.

Невыполнимые требования в этой больнице любят формулировать уверенно.

Оператор снова включает запись.

Я смотрю строго в объектив и произношу:

— При внезапной аси́мметрии лица…

— Асимметри́и, — автоматически поправляет Гера. — Ударение на второй «и», после «р». И «симметри́я» произносится так же. Я понимаю, что смысл от ударения не меняется, но ролик будут пересматривать, и потом неправильный вариант начнут повторять, поэтому лучше сразу…

Она замечает красный огонёк.

Замолкает.

Оператор опускает голову к камере. Плечи трясутся. Рита смотрит на потолок, будто там можно обменять нас на двух менее естественных врачей.

— Спасибо, доктор Чудо. Неврологические функции сохранены. У анестезиолога после закрытой комнаты временно пострадало ударение.

Гера издаёт звук, для которого в неврологии ещё не придумали названия.

Третий дубль мы снимаем с первого раза.

Потому что профессионалы.

И потому что Рита обещает в следующий раз приклеить к полу уже нас.

• • •

Дома Гера первой занимает ванную и выходит почти через час. Из коридора сразу проскальзывает к себе, даже головы не поднимает.

Пока она прячется в комнате, я успеваю принять душ, переодеться, сварить кофе и несколько раз вспомнить, как она сама положила мою ладонь себе на грудь.

Не лучший способ успокоить член.

Он с моим решением остановиться не согласен и весь вечер подаёт апелляцию. Я объясняю, что право голоса у него совещательное. Помогает хуёво.

Гера выходит на кухню с мокрыми волосами, в широкой футболке и домашних брюках. Садится напротив, кладёт ладони на стол и ничего не берёт. Ни чай, ни воду, ни спасительную кружку, за которую обычно можно держаться во время сложных разговоров.

Значит, пришла подготовленной.

— Ты со всеми так?

На этот раз не заикается. Только сцепляет пальцы.

Я мог бы заставить её уточнять. Про поцелуй, про руки, про стол, про то, как она до сих пор краснеет, когда вспоминает хоть один пункт. Но вопрос и так понятный.

— Нет. Со всеми по-разному. Женщины, представь себе, тоже разные. Сегодня я хотел именно тебя — не любую, которая оказалась рядом и сказала «да». Твои губы, твою грудь, твои пальцы у меня в волосах. В той комнате я думал только о тебе.

Гера выдыхает. Не с облегчением — скорее потому, что услышала то, за чем пришла.

Я не даю ей превратить половину правды в целую.

— Но не путай «я хотел именно тебя» с «теперь я хочу только тебя». Поцелуй не переписал мою жизнь. Я люблю женщин, люблю секс и не считаю свободу болезнью, которую надо срочно вылечить правильной девушкой. У меня будут другие, если я захочу. У тебя могут быть другие мужчины. Я не потребую верности и не пообещаю свою.

Она кивает. Смотрит на собственные пальцы, потом снова на меня.

— Я помню. Я не надеялась, что ты выйдешь из комнаты другим человеком. Мне просто показалось… — Гера делает паузу, но не уходит от фразы. — Показалось, что ты хотел не просто женщину, которая оказалась рядом. Что дело было во мне. Я понимаю, что рановато так расуждать, но так устроен - мой мир.

— Не показалось. Я с тех пор хочу тебя так, что в собственной кухне потерял сахар. Для меня это уже чрезвычайное происшествие. И после стука в дверь я не продолжил не из-за недостатка интереса. Ещё минута — и я бы расстегнул на тебе брюки. Ещё две — и вся ваша съёмочная группа выучила бы, как звучит их тихий невролог, когда ей очень хорошо.

Щёки у неё становятся пунцовыми. Она не отводит глаз.

Храбрый котёнок.

— Почему не продолжил?

— Потому что ты пришла за поцелуем, а не за тем, чтобы я выиграл спор у твоего здравого смысла, пока у тебя дрожат ноги. Ты меня хотела. Я видел. Но утром всё равно проснулась бы рядом с тем же мужчиной, от которого решила отказаться. Только после многочисленных оргазмов и с ещё большим количеством мыслей, от которых тебе хреново.

Гера закрывает глаза на последней фразе, потом снова открывает.

— Вот поэтому я не могу повторять. Я не умею… отделять. Сегодня ты целуешь меня так, будто я у тебя одна... ну или я хочу так думать, а завтра из твоей спальни может выйти другая женщина. Ты ничего плохого не сделаешь, потому что честно предупредил. Но мне всё равно будет плохо. Я не хочу следить, кто тебе пишет, ждать, когда ты придёшь, или надеяться, что однажды стану единственной. И тем более не хочу просить тебя стать тем, кем ты быть не собираешься.

Говорит тихо, но твёрдо. Не пытается продать мне отношения. Наоборот — отказывается от единственного формата, который я сейчас могу дать.

Мне это не нравится.

Именно поэтому уважаю.

— Тогда больше не повторяем. Тебе нужно, чтобы после ночи со мной в нашем коридоре не появились чужие туфли. А я пока не собираюсь закрывать дверь перед всеми остальными. Значит, не дожимаю тебя до удобного мне «да» и не рассказываю сказки про то, что надо просто расслабиться.

Она смотрит удивлённо, будто ожидала длинного торга.

— Ты опять очень легко согласился.

— Гера, я могу два часа рассказывать, как хочу тебя. Начну с бёдер, к утру доберусь до груди, где именно тебя разложу и что именно я вылижу из твоего воспаленного разума и поверь, я ни разу не повторюсь. Но если после всей этой прекрасной речи тебе всё равно будет нужно другое, я просто зря охрипну. Я сплю с женщинами, которым подходят мои правила. Уламывать тебя до нужного ответа — херовая прелюдия.

Она опускает взгляд. На секунду. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда мне ничего не нужно.

— Не ври хотя бы себе, котёнок. Тебе не нужны отношения, но если мы спим, тебе нужен мужчина без других женщин. А этого я не предлагаю.

Уголок её губ дёргается.

— И ещё одно. Я услышал и сам к тебе снова не полезу. Но смотреть буду. Хотеть — тоже. Если завтра выйдешь в шортах, не требуй от меня нейтрального лица. Я порядочный мужчина, а не слепой.