Тесно им будет, блядь.

Коста

Красный огонёк горит.

Гера смотрит в объектив и говорит о доверии между врачом и пациентом. Голос ровный, спокойный, профессиональный. От него мне ещё в приёмном стало тесно в брюках. А пять минут назад этим же голосом она совершенно разумно объяснила, почему между нами ничего не будет.

Моя ладонь лежит у неё на талии поверх халата.

Только для кадра. Только пока снимают.

Я услышал.

Поэтому держу пальцы неподвижно и не проверяю, насколько мягче станет её бок, если сжать. Не веду большой палец к животу. Не притягиваю ближе, хотя Гера стоит так, что одного движения хватит, чтобы прижать её к себе от плеча до бедра.

У меня, оказывается, дохуя выдержки.

Жаль, члену об этом никто не сообщил.

— Когда пациент и врач слышат друг друга, решение принимается быстрее и становится понятнее, — заканчивает Гера.

Я произношу свою фразу следом. Без импровизации, мата и подробного рассказа о том, что ещё можно сделать быстрее, если котёнок перестанет считать Котаева абсолютным противопоказанием.

— Снято, — говорит оператор.

Огонёк гаснет.

Руку убираю сразу.

Гера на секунду задерживает вдох. Потом поправляет халат у талии, хотя там ничего не сбилось, и отходит к краю площадки.

Правильное решение снова на месте.

Моё желание — тоже.

— Хорошо, — объявляет Рита, просматривая запись. — Финальную фразу доснимем крупнее, потом две перебивки — и всё. Переставляем свет.

Съёмочная группа начинает двигаться. Один ассистент снимает рассеиватель, второй отклеивает от пола чёрный кабель, оператор тащит штатив к другой стене. За последние два часа мы успели снять один ролик, половину второго и отдельный сериал о том, как пресс-служба пытается удержать Котаева в утверждённом тексте.

Гера стоит возле стены и никому не мешает.

Секунд десять.

Потом замечает кабель.

Его только что освободили от скотча, чтобы передвинуть стойку. Толстая петля лежит поперёк прохода, а парень со светом идёт к ней спиной и из-за огромного чёрного рассеивателя собственных ног не видит.

Гера подхватывает петлю и тянет к стене.

Действие само по себе разумное. Просто на другом конце кабеля второй ассистент в ту же секунду начинает катить стойку.

Петля вырывается у Геры из пальцев, скользит по полу и захлёстывает левую щиколотку. Она пытается освободить ногу, отступает правой и попадает пяткой на кабель. Равновесие заканчивается. Локтем Гера цепляет узкий рекламный стенд на колёсах, тот послушно едет от стены и начинает заваливаться прямо на неё.

Я стою справа, у монитора. До Геры два шага.

На первый успеваю поймать стенд левой рукой за металлическую раму. На втором захожу ей за спину и обхватываю правой поперёк живота. Геру по инерции отбрасывает назад — ровно мне на грудь. Стенд зависает над нами под углом, кабель всё ещё держит её левую щиколотку, правая пятка прижимает свободный конец к полу, а моя рука держит мягкое тёплое тело так крепко, как пять минут назад было нельзя.

— Не двигайся. Сначала ноги освободим.

Она замирает. Ассистент оставляет стойку со светом, освобождает кабель и отводит его к стене. Только когда обе ноги Геры снова стоят на полу нормально, я выпрямляю рекламный стенд и убираю руку с её живота.

— Цела?

— Да. Я просто хотела убрать провод, потому что Артём шёл спиной и мог не заметить. Я не видела, что стойку уже начали двигать, поэтому кабель натянулся. Это не из-за того, что я опять полезла куда не надо. То есть я полезла, но в этот раз там действительно мог упасть человек.

Всё. Разговаривает много. Значит, цела.

Рита смотрит на нас так, будто перед ней только что сам собрался весь рекламный бюджет.

— Вот это мне и нужно, — говорит она оператору. — Он ловит её, она ему доверяет, всё живое. Идеальная естественная химия.

Гера разворачивается к ней всем телом. Кабель уже убран, стенд стоит, но неврологическое достоинство лежит где-то на полу и требует срочной реабилитации.

— Я не успела ему довериться. Я падала. Коста оказался ближе всех и поймал меня автоматически. Это скорее хороший двигательный ответ и нормальная скорость реакции. Химия предполагает взаимное притяжение, а здесь была потеря равновесия из-за внешнего механического фактора. Если вы оставите только момент, где он меня держит, без кабеля, причина будет выглядеть совсем другой.

— Именно, — довольно говорит Рита.

Гера хмурится. Начинает сначала — теперь медленнее, с определений и, кажется, готова добраться до законов Ньютона.

Я слушаю секунд двадцать. Потом забираю у ассистента бутылку воды, вкладываю Гере в ладонь и киваю на дверь.

— Пойдём, доктор Чудо. Пока ты не доказала пресс-службе, что между нами действует исключительно сила тяжести.

— Но они неправильно поняли.

— Они зарабатывают на неправильном понимании. Ты им сейчас ещё график нарисуешь, они поставят его на обложку и подпишут: «Любовь по законам физики».

За спиной смеются. Гера снова вспыхивает, но идёт рядом. Рита даёт нам пять минут, а котёнку действительно надо отдышаться подальше от людей, которые уже монтируют её падение в естественную химию.

В конце коридора есть маленькая комната персонала. В воскресенье эта часть этажа закрыта для пациентов, а комнату временно превратили в склад: у стены стоят коробки с водой, на шкафу лежат запасные плакаты, возле окна сложены чехлы от света. Посередине — стол и три стула.

Пропускаю Геру внутрь, захожу следом и прикрываю дверь. Замок не трогаю.

— Сядь. Выпей.

Она садится на край стула и делает несколько глотков. Я остаюсь у двери. Между нами метра два, стол и всё её здравомыслие.

— Я могла остаться там. Со мной всё нормально.

— Могла. Ещё немного — и ты бы поставила диагноз кабелю, выдала Рите заключение и извинилась перед стендом за недостоверную причинно-следственную связь. Здесь хотя бы оборудования меньше.

У неё дёргаются губы, но улыбка не получается. Она крутит крышку бутылки и смотрит на мои руки.

Не на лицо.

На руки.

Правая пять минут назад лежала у неё на талии. Потом убралась, как было велено. Левая удержала стойку. Обе сейчас спокойно висят вдоль тела и ведут себя приличнее хозяина.

— Я тебя сюда не целоваться привёл, котёнок.

Голубые глаза поднимаются мгновенно.

— Я не думала, что ты…

— Думала. Просто надеялась, что я сам не замечу. Не повезло: наблюдательность у меня профессиональная. Но ты сказала «не начинать». Я услышал. Сейчас отдышишься, перестанешь краснеть за всю съёмочную группу — и вернёмся.

Она закручивает крышку до хруста пластика.

— Ты очень легко это говоришь.

— А должен был упасть рядом со стендом и потребовать пересмотра решения? Гера, я не торгуюсь за секс. Тем более с женщиной, которая хочет меня и всё равно говорит «нет». Там не кокетство, там нормальная причина.

— Я знаю.

— Тогда почему смотришь так, будто я недостаточно расстроился?

Гера опускает бутылку на колени и долго подбирает слова.

— Не недостаточно. Я вообще не хочу, чтобы ты расстраивался. Просто… Вчера утром ты сказал, что хочешь меня. Потом в коридоре говорил всё это про мой голос. На съёмке держал меня так, что я действительно почти не слышала текст. А когда я объяснила, почему ничего не получится, ты сразу согласился. Это правильно. Я именно этого и хотела. Наверное. Но теперь кажется, что всё было очень серьёзно только для моего организма, а ты просто переключился на следующий дубль.

Вот она где, настоящая проблема.

Не в кабеле. Не в стенде. Даже не в моих женщинах, которые никуда не делись.

Котёнок испугался не того, что я полезу дальше. Того, что мне слишком легко не лезть.

Отталкиваюсь от двери и подхожу к столу. Не к ней — пока только чуть ближе. Опираюсь ладонями о край напротив её колен.

— Посмотри на меня. Я согласился не потому, что мне всё равно. Ты сказала правду: тебе одного вечера будет мало, а я больше не обещал. Если после этого начну тебя уговаривать, получится, что мне важнее нырнуть под твои шорты, чем то, как ты себя будешь чувствовать утром. Я много чего о себе хорошего думаю, но мудаком себя пока не считаю.