Коста

— Котаев, отдай текст.

— Я его ещё не дочитал.

— Ты держишь один лист уже пять минут.

— И все пять надеюсь, что слова на нём соберутся во что-нибудь живое. Пока не собрались.

Пресс-секретарь вытаскивает карточку у меня из пальцев и разглаживает угол. На нём я успел написать: «Мы не торгуем нефтью» — прямо над фразой «здоровье является главным ресурсом современного человека».

Какая мёртвая хуйня. Они позвали врача разговаривать с людьми и выдали ему текст для памятника.

— Скажешь своими словами, — решает она. — Только прилично.

— Выбери что-нибудь одно.

Она поднимается на носки и цепляет петличку к вороту моей футболки. Пальцы скользят слишком близко к коже.

— Не шевелись.

— Ты уже обеими руками у меня на груди и ещё командуешь. Мне нравится, как начинается городская профилактика.

— Я креплю микрофон.

— Конечно. И свидетелей вокруг полбольницы. Я совершенно спокоен.

Она дёргает провод сильнее необходимого. Не убить, так, блядь, придушить за счёт республиканского бюджета.

Главный холл сегодня не похож на больницу. Стойки с буклетами перекрывают половину прохода, у входа проверяют давление, дальше показывают первую помощь на пластиковом манекене. Между столами ходят посетители, волонтёры и сотрудники с лицами людей, которым велели создать атмосферу праздника в девять утра. Оператор ищет хороший свет. Фотограф уже нашёл меня и теперь не теряет.

Телефон в руке вибрирует.

На экране — фотография: чёрное кружево врезается в бедро, два пальца оттягивают тонкую резинку и скользят под неё — прямо между ног.

«К восьми освободишься?»

Печатаю: «Не снимай. Вечером стяну зубами».

— Коста.

Пресс-секретарь успевает заглянуть в экран и морщится.

— А ты не читай мои сообщения. Вдруг там что-нибудь такое, после чего тебе придётся менять программу мероприятия.

— Мне придётся менять врача. Убери телефон.

Я ставлю беззвучный режим и прячу его в карман. На это мероприятие она сама выбила именно меня, поэтому угрозу заменить врача можно считать утренним флиртом. Слабым, конечно, но пресс-служба вообще медленно учится.

— Где невролог? — спрашивает оператор. — Мы хотели снять короткий блок про признаки инсульта.

— Новая врач должна принести памятки, — отвечает пресс-секретарь и оглядывается к дверям. — Вот, кажется…

Я поворачиваю голову.

Девушка в белом халате идёт через холл и наглядно доказывает: двух рук ей не хватило ещё у дверей. Остановиться и попросить помощи она, блядь, всё равно не догадалась. Телефон зажат между плечом и ухом, под мышкой — толстая синяя папка, в другой руке — стакан воды, поверх папки ползёт пачка буклетов. Каштановый хвост развалился, несколько прядей прилипли к щеке. В огромных голубых глазах сосредоточенность человека, который сейчас либо донесёт всё разом, либо погибнет при исполнении чужой просьбы.

— Да, конечно, — говорит она в телефон. — Я подойду после мероприятия. Нет, мне не трудно, я всё равно буду в корпусе, просто я ещё не совсем понимаю, где находится… Нет, найду. Обязательно.

Кто-то отступает от стойки прямо ей под ноги. Она уворачивается, цепляет носком металлическую опору и зачем-то бросается спасать стенд, который сама же уронила. Стенд валится на меня. Следом летит она — молча, с выражением оскорблённого удивления.

Ну заебись. Девушку поймай. Стенд поймай. И не перепутай, кого из них ставить на ноги.

Ловлю её за талию, плечом упираюсь в стенд и удерживаю обоих на ногах. У стенда ног больше, но помогает это почему-то нихуя. Стакан опасно наклоняется.

— Воду отдай.

— А зачем? Я могу сама.

— Затем, что рук у тебя две, вещей — четыре, а инстинкта самосохранения я пока вообще не увидел. Мне интересно, чем это закончится, но отжимать твой халат посреди холла я не планировал. Воду.

Она послушно вкладывает стакан мне в ладонь и тут же пытается перехватить сползающую папку. Буклеты разъезжаются веером. Телефон всё ещё зажат между щекой и плечом.

— Я перезвоню, — выдыхает она в трубку. — Простите. Нет, не вы. Здесь просто… человек.

Завершает вызов и поднимает на меня глаза.

Голубые глазищи распахнуты так, что кот из «Шрека» уже собирает манатки: его главный трюк только что спиздили.

На бейдже крупно: «Гера Александровна Чудо. Врач-невролог».

Вот, значит, какое неврологическое чудо нам прислали.

— Чудо? — спрашиваю.

— Это фамилия.

— Я вижу. Очень своевременная.

Она бросает взгляд на мою руку у себя на талии. Я не отпускаю, пока она не встаёт обеими ногами нормально. Мягкая, тёплая даже через халат и явно готовая извиниться за то, что мне пришлось её поймать.

— Спасибо. И простите, пожалуйста. Я вас не заметила, потому что мне нужно было донести материалы, а потом позвонили из отделения, и я решила, что смогу одновременно… В общем, обычно я не падаю на людей.

— На людей и не надо. На меня можно. Только в следующий раз без ебучего стенда между нами.

Она моргает.

— Я вообще стараюсь, если что, не падать.

— Жаль. У тебя неплохо получается.

— Коста Эхсарович, я действительно не хотела…

— Коста. Эхсаровичем я становлюсь, когда отец злится или на меня жалуются. Ты пока не успела ни то ни другое.

Щёки у неё розовеют. Мгновенно. Никаких жеманных пауз, отрепетированных взглядов и игры в непонимание. Чудо понимает всё — и сразу не знает, куда деть глаза.

Вот это уже забавно.

— Я не собиралась предъявлять вам… тебе… Я только сегодня официально вышла, и мне сказали, что материалы нужны здесь. Потом попросили после мероприятия посмотреть одного пациента, потому что коллега не успевает, но это не имеет отношения к папке. Папку я должна была просто передать.

Вместо ответа она выдаёт мне всю цепочку событий: папку, коллегу, отделение и сегодняшний день. Сбивается, поправляет себя, снова произносит «попросили» и краснеет ещё сильнее, когда замечает, что я не перебиваю.

Мне интересно, сколько она может говорить на одном вдохе.

— Дыши, Чудо. Не обязательно запихивать весь сегодняшний день в одно предложение.

— Я дышу.

— Уже лучше. А то у нас мероприятие про здоровье, мне неудобно будет потерять невролога до первого комментария.

Пресс-секретарь забирает у неё пачку буклетов.

— Гера Александровна, останьтесь рядом, пожалуйста. Возможно, попрошу вас сказать несколько слов про первые признаки инсульта.

— Да, конечно.

Естественно. Четвёртое «конечно» за несколько минут. Этой девушке можно вручить чужой шкаф, назвать его временной просьбой — и она, блядь, потащит, ещё и поблагодарит за доверие.

Я возвращаю ей стакан.

— Держи двумя руками. С медициной у тебя, надеюсь, безопаснее.

Голубые глаза распахиваются ещё шире.

— Намного.

Не оправдывается. Не заикается. Просто отвечает.

Хорошо.

Оператор зовёт меня к стойке. Я встаю перед камерой, снимаю с петлички перекрутившийся провод и жду, пока фотограф перестанет командовать моим подбородком. В холле становится теснее. Кто-то смеётся у стола с тонометрами, ребёнок мучает манекен непрямым массажем сердца, волонтёр пытается вернуть на место плакат.

— Начали, — говорит оператор.

— Если у человека внезапно изменилась речь, появилась слабость в руке или перекосило лицо, не ждите, что он сейчас посидит, выпьет воды и придёт в себя. Запомните время, вызывайте помощь и не занимайтесь самодеятельностью. Инсульт не уважает ваши планы, не даёт собраться и не предупреждает заранее. Чем раньше человек попадёт к врачам, тем больше у них возможностей ему помочь.

— Коста, короче, — шипит пресс-секретарь за камерой.

— Это и было короче. Полную версию ты не переживёшь.

Оператор опускает камеру, но запись не выключает. И в этот момент рядом со стойкой раздаётся женский голос: