Под её смехом нахожу нужный ритм. Второй оргазм приходит медленнее. Я чувствую его раньше неё — по тому, как меняется дыхание, как пальцы впиваются в мои запястья, как бёдра начинают встречать каждый толчок.

— Отпусти себя, — говорю тихо. — Я держу.

Она смотрит прямо на меня, когда её накрывает. Не прячет лицо. Не кусает губы до боли. Произносит моё имя — громко, растерянно, счастливо.

Вторая волна разворачивается медленнее и глубже. Я чувствую, как она сначала замирает, потом вся подаётся вверх, будто хочет принять ещё больше. Влажные сокращения обхватывают член одно за другим. Её голос ломается на моём имени, глаза блестят, и у меня окончательно исчезает возможность держаться отдельно от неё.

Этого хватает.

Через несколько движений кончаю следом, прижавшись лбом к её лбу и удерживая её под собой так, будто всё ещё есть риск, что исчезнет.

Оргазм вышибает воздух и остатки мыслей. Я вхожу глубоко в последний раз, замираю, стиснув зубы, и чувствую, как всё тело сводит от долгой, почти болезненной разрядки. Гера не отводит взгляда. Держит меня за плечи, принимает весь вес и то хриплое, совершенно некрасивое «блядь», которое я выдыхаю ей в щёку.

Вот как, оказывается, ощущается мой выбор. Я потный, растрёпанный, до сих пор внутри своей женщины и абсолютно не желаю оттуда уходить.

Несколько минут никто не говорит.

Для нашей пары это почти клиническая смерть.

Гера первой проводит пальцем по моей щеке.

— Ты жив?

— Нет. Но умер очень довольным.

— Тебе нельзя умирать. У нас документы на двоих.

Открываю глаза.

— Котёнок шутит после секса. Всё, развитие завершено, можно выпускать в дикую природу.

— Я никуда не пойду.

Три простых слова.

Прижимаю её крепче.

— Правильный ответ.

Через десять минут несу Геру в душ, потому что ноги у неё дрожат, а она пытается доказать, что может дойти сама.

Тело у неё расслабленное, тёплое, щёка лежит у меня на плече. Я чувствую слабую улыбку кожей и понимаю, что раньше после секса всегда любил пространство: отвернуться, вдохнуть, вернуть себе отдельность. Сейчас нести её кажется естественнее, чем отпустить на пол.

— Можешь, — соглашаюсь. — Но зачем, если у тебя есть большой мужчина с официальным доступом?

— Доступ к квартире, не ко мне.

Останавливаюсь посреди коридора.

— Справедливо. Доступ к тебе каждый раз отдельный.

Гера смотрит на меня и улыбается.

— Сейчас можно.

— Спасибо. А то пришлось бы вернуть на кровать и ждать нового заявления.

После душа заворачиваю её в полотенце и веду на кухню. Разогреваю суп, который она оставила мне, делаю чай и усаживаю на столешницу, потому что стул слишком далеко от меня.

— Ты правда ел его холодным? — спрашивает она.

— Был эмоционально нестабилен.

— Там была записка.

— Я прочитал. Но мужчина в кризисе имеет право игнорировать бытовую инструкцию.

Гера качает головой и берёт ложку.

— Коста.

— Что?

— Спасибо, что не приехал в первый вечер.

— Никогда больше не благодари меня за отсутствие. Мне не понравилось.

— Но мне было нужно.

— Поэтому и не приехал.

Она касается босой ступнёй моего бедра.

— И спасибо, что приехал сегодня.

— А вот это можешь повторить. Желательно с подробностями.

— Не начинай.

— Я уже закончил дважды. Сейчас кормлю.

Гера давится супом и краснеет.

Я смеюсь, забираю у неё ложку и вытираю каплю с подбородка.

После еды она замечает на столе новый календарь смен, который я купил по дороге. Берёт его и решает немедленно повесить на стену.

— Оставь, — говорю я. — Завтра повесим.

— Я могу сейчас.

— Эта фраза уже стоила больнице двух переработок и одной эмоциональной катастрофы.

— Здесь просто крепление.

Через минуту Гера стоит на стуле, тянется к крючку и умудряется зацепиться рукавом домашней кофты за металлический выступ. Рядом начинает сползать рамка с нашей рекламной фотографией.

Ловлю рамку одной рукой, Геру — второй.

Стул отъезжает.

Котёнок повисает у меня на плече вместе с календарём.

— Я почти повесила.

— Ты почти устроила финал с участием травматологии.

Ставлю её на пол, забираю календарь и проверяю рукав.

— Не порвался?

— Нет.

— Стена цела?

Гера смотрит на стену.

Открывает губы.

Закрывает.

И не извиняется перед предметом.

— Вот, — говорю я. — Уже полезные изменения.

Она смеётся и обнимает меня за талию.

Я вешаю календарь сам. Вписываю её смены синим, свои — чёрным. Свободные дни обвожу одним кругом.

— Что это? — спрашивает Гера.

— Наше время.

— А если у тебя планы?

— Они Есть. Ты.

Она снова краснеет.

Наклоняюсь и целую кончик её носа.

— Привыкай, котёнок. Теперь я собираюсь планировать тебя надолго.

Коста

Через пять месяцев

— Я отвечу после обеда.

Останавливаюсь возле двери ординаторской.

Гера сидит за столом, держит телефон возле уха и краснеет так, будто сейчас не проверяет собственный график, а отказывает человеку в пересадке жизненно важного органа.

— Нет, я не могу согласиться сразу. Мне нужно посмотреть смены и наши планы. Да, я понимаю, что вам очень надо. Нет, я не обиделась. Я просто отвечу позже.

Наши планы.

У котёнка появились планы и право не отдавать своё время тому, кто первым попросил.

Я прислоняюсь плечом к косяку и жду.

— Хорошо. До свидания.

Гера кладёт телефон на стол и несколько секунд смотрит на него с опаской.

— Он не взорвался, — сообщаю я.

Она вздрагивает и оборачивается.

— Ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы услышать, как моя женщина отказалась немедленно отдать кому-то выходной. Очень возбуждающее зрелище.

— Я не отказалась. Я сказала, что подумаю.

— Именно. Раньше ты думала уже после того, как соглашалась. Обычно ночью. На чужом дежурстве.

Щёки у неё розовеют сильнее.

Подхожу, упираюсь ладонями в подлокотники кресла и наклоняюсь.

— Горжусь тобой, котёнок.

Она улыбается.

— Я всё равно, наверное, помогу. У неё ребёнок заболел.

— Помоги. Только сначала проверь, можешь ли. Я не воспитываю в тебе бессердечную суку. Мне моя добрая нравится.

— Очень романтично.

— Я пять месяцев в отношениях. Не требуй от меня невозможного.

Целую её в висок и замечаю открытую историю болезни.

— Как пациент?

Гера сразу становится серьёзнее.

— Лучше. Слабость уменьшается, речь восстановилась почти полностью. На контрольном осмотре динамика хорошая, но я оставлю наблюдение и ещё раз поговорю с родственниками.

— Умница.

— Я врач, Коста.

— Одно другому не мешает.

Она пытается посмотреть строго, но у неё не получается. Никогда не получается, когда я стою близко.

За пять месяцев Гера научилась говорить «нет», проверять расписание и не извиняться перед мебелью каждый раз, когда задевает угол.

Передо мной она всё ещё краснеет.

Некоторые вещи в мире устроены правильно.

— Сегодня к родителям не опаздываем, — напоминаю я.

— Я помню. В семь.

— В шесть тридцать выезжаем.

— Ехать пятнадцать минут.

— Остальные пятнадцать заложены на то, что ты потеряешь серьгу, вернёшься проверить утюг и застрянешь рукавом в двери.

— Я больше не застреваю в дверях.

В этот момент карман её халата цепляется за ручку ящика.

Гера дёргается назад. Ящик выезжает.

Ловлю его прежде, чем содержимое оказывается на полу.

Она смотрит на ручку.

Потом на меня.

— Это был ящик.

— Конечно. С дверями вопрос закрыт.

Освобождаю ткань и целую её в нос.

— В шесть двадцать, котёнок.

— Почему стало ещё раньше?

— Появился ящик.

К родителям приезжаем в шесть пятьдесят восемь. Гера потеряла не серьгу, а резинку для волос, утюг не проверяла, зато трижды возвращалась за контейнером с пирогом, который всё время держала в руках.