— Не прячься. Спину прогни.

Гера медленно прогибается: опускает плечи ниже, приподнимает бёдра и отдаёт мне именно то положение, которое я потребовал.

— Хорошая девочка.

Ладонь опускается на ягодицу с коротким звонким шлепком.

Кожа под рукой мгновенно розовеет. Не ярко, только тёплым следом моих пальцев. Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается тёмное, тяжёлое удовольствие. Не от боли — от того, что Гера доверяет мне определить эту грань и знает: я не промахнусь.

Гера вздрагивает и оглядывается.

— Больно?

— Нет.

— Нравится?

Она краснеет сильнее.

— Я не знаю.

Провожу по месту удара, успокаивая кожу, и повторяю немного сильнее.

Её бёдра сами подаются назад.

— Теперь знаешь?

— Д-да.

— Скажешь, если хватит.

— Скажу.

Ещё один шлепок. Потом второй по другой ягодице. Между ними глажу, раздвигаю и ласкаю клитор пальцами, пока Гера не начинает двигаться навстречу моей руке.

— Вот какой котёнок прятался под халатом. Краснеет, заикается и сам подставляется.

— Я не подставляюсь.

— Конечно. Это кровать движется.

Она смеётся, и я вхожу одним плавным движением.

Смех превращается в стон.

Её тело обхватывает меня сразу — горячо, плотно, до короткой вспышки перед глазами. Вся моя грязная самоуверенность на секунду сдыхает. Остаётся только необходимость не двинуться слишком резко и не кончить как мальчишка после первого толчка. Великолепный Коста Котаев, покоритель женщин. Три дня без котёнка — и уже ведёт внутренние переговоры с собственными яйцами.

Останавливаюсь глубоко, держу её за бёдра и даю привыкнуть. Внутри горячо и тесно настолько, что на несколько секунд из моей головы исчезают все красивые речи.

— Коста?

— Жив. Проверяю, как охуенно узко в тебе.

— И как?

— Подозрительно. Сейчас перепроверю.

Начинаю двигаться медленно. Вывожу почти полностью и возвращаюсь глубже. Гера сжимает простыню, подаётся назад, ловит мой ритм.

С этой стороны она кажется ещё мягче: тонкая талия между моими ладонями, круглая задница встречает каждое движение, волосы рассыпаны по спине. Я смотрю, как исчезаю в ней, как влажно блестит кожа, и контроль превращается в физическое усилие. Хочется вбиваться жёстко, заставить кровать ударяться о стену и наконец вытрахать из себя страх, что мог её потерять. Вместо этого держу темп. Сначала Гера должна почувствовать не мою панику, а то, что я никуда не тороплюсь и не исчезну после.

— Не терпишь? — спрашиваю у её уха, наклоняясь сверху.

— Что?

— До дома. Говорила, далеко.

— Коста…

— Тридцать минут пережила. Горжусь.

Она пытается ответить, но я ускоряюсь. Держу за волосы одной рукой, второй нахожу клитор. Теперь слова у неё рассыпаются окончательно.

— Так лучше?

— Да.

— Громче.

— Да, Коста.

— Ещё.

— Быстрее.

Вот она — моя мягкая, красная до ушей женщина, которая знает, чего хочет именно сейчас, и не боится попросить.

Её просьба действует сильнее любого стона. Гера не угадывает, чего хочу я, не старается быть удобной и не ждёт команды. Она сама требует больше. И я даю — с охуевшей радостью мужчины, которому доверили не только тело, но и право довести его до предела.

Даю ей быстрее. Жёстче. Подстраиваю движения пальцев под каждый толчок, чувствую, как она приближается.

— Не останавливайся, — выдыхает она. — Пожалуйста.

— Не остановлюсь. Сегодня можешь не просить вежливо.

Она поворачивает голову, ловит мой взгляд через плечо.

— Тогда не останавливайся, блядь.

Меня прошивает от её редкого, всё ещё непривычного мата.

— Вот теперь идеально.

Ускоряюсь ещё. Гера вскрикивает, тело напрягается подо мной, внутри сжимается волнами. Я держу её, пока оргазм проходит через всё тело, пока колени не начинают дрожать и она не опускается грудью на постель.

Её накрывает резко. Живот сжимается, ягодицы дрожат под моими ладонями, пальцы судорожно хватают простыню. Я продолжаю двигаться ровно настолько, чтобы продлить каждую волну, и наблюдаю, как из неё уходит контроль. Гера не выглядит аккуратной. Она растрёпанная, влажная, громкая и такая красивая, что у меня сводит челюсть от необходимости не закончить вместе с ней.

Вот ради этого стоило закрыть все двери. Чтобы никогда больше не гадать, кому достанется эта женщина после меня. Никому. Я, блядь, выбрал. Она тоже.

Не выхожу. Замедляюсь, целую между лопаток, даю ей отдышаться.

— Всё хорошо?

— Очень.

— Продолжать можешь?

Она поворачивает лицо к подушке, щёки пылают.

— Ты обещал длинную программу.

— Умница.

Медленно выхожу, переворачиваю её на спину и снова устраиваюсь между ног. Теперь хочу видеть всё. Подкладываю под бёдра подушку, вхожу медленно, наблюдая, как меняется её лицо.

После оргазма она ещё слишком чувствительна. Первое движение заставляет её задрожать и крепче обхватить меня ногами. Я не спешу. Даю принять всю длину, останавливаюсь глубоко и провожу ладонью от колена к бедру, дальше по животу, к груди. Теперь подо мной не отдельные части красивого тела. Вся Гера — моя женщина, и я наконец позволяю этой мысли занять голову без аварийного выхода.

— Глаза не закрывай.

— Мне стыдно.

— За что?

— Я не знаю. Ты так смотришь.

— Как мужчина, который три дня представлял, что может больше никогда тебя не увидеть здесь. Привыкай.

Она поднимает ладони к моему лицу.

— Я тоже боялась.

— Больше не будешь.

— Ты не можешь обещать, что мы никогда не поссоримся.

— Не могу. Обещаю другое: ни одна ссора не сделает тебя временной.

Гера целует меня первой.

Двигаюсь внутри медленно, глубоко, не отрываясь от её губ. Она обнимает ногами, ладони скользят по спине. В этой позе нет места игре в равнодушие. Только её тело под моим и взгляд, который не прячется.

Каждый толчок прижимает нас теснее. Её соски трутся о мою грудь, дыхание смешивается с моим, ногти оставляют на спине горячие дорожки. Так значительно опаснее, чем сзади. Там можно спрятаться за похотью, ритмом, видом её задницы. Здесь Гера смотрит прямо на меня, и вместе с удовольствием приходится чувствовать всё остальное: нежность, страх, облегчение и дикое желание остаться в этом теле не только до собственного оргазма.

Постепенно темп снова становится жёстче. Беру её запястья, прижимаю над головой одной рукой. Второй провожу по груди, животу, нахожу клитор.

Она выгибается подо мной, но руки не вырывает. Наоборот — пальцы раскрываются, отдавая мне контроль. От этого доверия окончательно срывает тормоза. Вхожу глубже, меняю угол, большим пальцем веду по набухшему клитору короткими точными кругами. Гера уже слишком чувствительна, и каждый раз её живот вздрагивает раньше, чем она успевает вдохнуть.

— Коста… я больше не могу.

— Сможешь. Не торопись.

— Ты всегда такой уверенный?

— Нет. Только когда прав.

Она смеётся и тут же стонет, потому что меняю угол. Её ноги выше обхватывают меня, движение становится глубже.

— Вот так?

— Да.

— Тогда держись.

Я веду её снова — голосом, ладонью, каждым движением. Говорю, какой красивой она становится, когда перестаёт извиняться за удовольствие. Как буду трахать её утром, если она снова выйдет на кухню в серых шортах. Как посажу на стол, пока остывает кофе. Как теперь ни одна женщина, кроме неё, не войдёт в мою комнату.

Слова выходят грязными и почему-то честнее всех признаний, которые я репетировал в машине. Я не обещаю ей отвлечённое «навсегда». Я рассказываю наше завтра так, как умею: её голая задница на кухонной столешнице, кофе, который опять остынет, мои руки на её бёдрах и закрытая дверь, за которой больше не будет никого чужого.

Гера краснеет, заикается, просит меня замолчать и одновременно прижимается ближе.

— Выбери что-нибудь одно, котёнок.

— Не молчи. Просто… не говори так подробно.

— Это невозможно. Ты связалась с человеком широкого словарного запаса.