Ладони проходят по талии и заныривают под халат. Тонкая ткань скраба тёплая, под ней мягкий животик вздрагивает от каждого движения. Стаскиваю халат с её плеч и бросаю на стул у стола.

— Я два дня представлял тебя без халата.

— Он свободный. Под ним, наверное, и так всё… Не всё. Я не это хотела сказать.

— Свободный, но не волшебный. Нихрена не спрятал, только добавил мне фантазий.

Она вспыхивает до груди и всё равно сама берётся за край скраба. Поднимает, застревает руками у груди — ткань цепляется за бейдж. Я снимаю его, кладу на стол и помогаю стянуть верх через голову.

Под ним светлый бюстгальтер и столько мягкой белой кожи, что вопрос о моём внезапном воздержании закрывается окончательно. Я хотел раздеть именно её и знал: с Герой надо дождаться момента, когда она сама поднимет на меня руки. И я, блядь, дождался.

Отстёгиваю бюстгальтер, стягиваю бретели с плеч. Гера делает короткий вдох, когда тяжёлая грудь освобождается, но не закрывается. Смотрит на меня — щёки горят, голубые глаза потемнели, губы влажные после поцелуя.

Ебать.

Накрываю грудь ладонями и сжимаю обе сразу. Большими пальцами провожу по твёрдым соскам. Гера выгибается навстречу так резко, словно тело опять ответило раньше, чем она успела придумать для него приличное объяснение. Какой же мягкий Котёнок.

— Коста…

Целую её шею, ключицу, спускаюсь ниже. Один сосок беру губами, прохожусь языком; вторую грудь продолжаю медленно мять в ладони. Гера запускает пальцы мне в волосы. Не направляет — просто держится.

Веду её вдоль стены к кровати. Край матраса упирается под колени, Гера садится, а я остаюсь перед ней. Её ноги оказываются по обе стороны от моих бёдер; халат лежит на стуле, скраб — на полу, и вся правильная больничная собранность заканчивается там, где начинается голая грудь в моих руках.

Вгрызаюсь в её губы. Гера отвечает сразу, без попытки договорить оставшуюся у двери речь. Ладони скользят под мой скраб, по животу, ниже. От первого несмелого касания кончиками пальцев член дёргается под брюками так, что она чувствует это и отдёргивает руку, мгновенно заливаясь краской.

Ловлю её ладонь и возвращаю себе под скраб, к груди.

— Куда торопишься, чудо? Я с тобой ещё не закончил.

Развязываю пояс её брюк. Не тяну ткань сразу — смотрю на неё. Гера сглатывает, ложится вдоль кровати и сама приподнимает бёдра. Боже, что за умничка.

Снимаю с неё рабочие туфли, стягиваю брюки вместе с бельём и опускаюсь перед кроватью на колени. Её бёдра остаются у самого края матраса, мои плечи — между разведённых ног. Теперь от мягкого котёнка меня не отделяет ни халат, ни камера, ни открывающиеся двери лифта. Только несколько сантиметров воздуха, которые я собираюсь вылизать.

Гера смотрит на меня и только сейчас до конца понимает, что я собираюсь сделать. А что за испуг? Какого хрена?

Ну окей, исправим.

— Коста, я… Я не знаю, что нужно…

— Ничего. Лежи и не мешай.

Провожу ладонями от коленей вверх. Внутренняя сторона бёдер мягкая и горячая, кожа мелко дрожит под пальцами. Целую одно бедро, второе, с каждым разом выше. Гера поднимает ноги и сама кладёт мне на плечи. Боится, но делает, заебись, и спасибо, что не извиняется.

Раздвигаю большими пальцами мокрые складочки, провожу языком снизу вверх и задерживаюсь на набухшем клиторе. Гера резко втягивает воздух. Всё её тело сразу собирается вокруг одного прикосновения: живот напрягается, бёдра приподнимаются, колени пытаются сойтись у моих ушей. Удерживаю их ладонями и повторяю — медленнее, точнее, уже зная, где она вздрогнет сильнее.

Она выгибается. Пятки прижимаются к моей спине, пальцы находят волосы и сжимаются в них.

— Ко… Коста… я…

Дальше остаётся только моё имя, и даже оно каждый раз ломается по-разному.

Весь день у неё что-то просили: ночь, консультацию, съёмку, удобное «хорошо» под уже готовым решением. Я хочу быть первым сукиным сыном, который сегодня не попросит у неё больше ни хрена — ни правильного ответа, ни благодарности, ни руки на моём члене. Поэтому просто держу её бёдра и даю столько, сколько могу.

Обхватываю клитор губами, прохожусь языком медленно, потом быстрее. Гера уже не пытается быть тихой. Стонет в голос, сбивается на вдохах, снова произносит имя и вскидывает бёдра навстречу. Я прижимаю её к матрасу ладонями и делаю то, о чём думал с того утра в серых шортах: добираюсь до неё без одежды, камеры и единой ебучей помехи между моим желанием и её удовольствием.

Она кончает от моего языка резко и вся сразу. Выгибается, прижимает пятки к моей спине и тянет меня ближе, пока дрожь проходит по животу, бёдрам, срывается в пальцы. Я не отнимаю у неё ни секунды: продолжаю, а когда удовольствие становится слишком острым и ноги начинают слабеть у меня на плечах, замедляюсь и мягко отпускаю. Она почту мурлычет, вот же кайф.

Провожу языком по внутренней стороне бедра и поднимаюсь.

Гера лежит растрёпанная, раскрасневшаяся, с открытой грудью и совершенно потерянными голубыми глазами. Именно такой я представлял её ночами. Только фантазия, сука, не знала, как она произносит моё имя, когда уже не может собрать его целиком.

Наклоняюсь над ней. Она касается моего лица, проводит большим пальцем по нижней губе и сама тянется за поцелуем. Я не прячу ни её вкус, ни то, что только что сделал; целую медленно, пока смущение в её глазах не проигрывает желанию.

Член между нами твёрдый до злости. Гера чувствует его животом. Её ладонь снова скользит по моему боку к поясу брюк, на этот раз не отдёргивается, и пальцы находят пряжку.

Телефон в нагрудном кармане заходится рабочим вызовом.

Блядь.

На экране — операционная. Отвечаю, накрыв Герину ладонь своей.

— Котаев. Да. Срочная? Понял. Готовьте зал, я иду.

Сбрасываю вызов. Её пальцы всё ещё лежат на моём ремне.

— Меня ждут в операционной, — говорю у самых её губ. — Сейчас одеваемся, выходим и возвращаемся к работе. А куда ты сама потянулась, котёнок, я запомнил.

Гера кивает и краснеет так, будто пять минут назад не лежала передо мной голая. Но руку убирает не сразу. Вот это маленькое запоздалое упрямство я и забираю с собой на следующий раз.

Мы быстро одеваемся. Она застёгивает бюстгальтер и натягивает скраб, я подаю ей брюки, туфли и халат. Потом оба моем руки у раковины; Гера поправляет волосы и умывается прохладной водой. Через минуту перед зеркалом снова стоят два врача. Только у одного член упирается в брюки, а у второй губы слишком красные для короткого сна.

У двери я открываю замок. Гера касается моей спины — легко, кончиками пальцев. Не удерживает, просто просит этим движением обернуться.

Она уже застегнула халат и собрала волосы, но щёки всё ещё розовые, а взгляд остаётся там, на узкой кровати.

— Иди. Я… я в порядке. Правда.

В коридор выхожу с каменным членом и её вкусом на языке. Голова уже снова занята пациентом — иначе я бы не имел права идти в операционную.

А её пальцы на моей пряжке я, сука, действительно запомнил.

• • •

Утром Наталья Андреевна присылает исправленный график.

После ночной смены у Геры стоит отдых. Съёмка перенесена. Возле каждой подмены появилась дата согласования. Значит, вчера мы всё-таки не зря потратили время и часть моего прекрасного характера.

Проверяю остальные дни.

В субботу фамилия Геры снова стоит в чужой ночной смене. Рядом короткая пометка: «Согласовано устно».

Дата согласования — понедельник.

Открываю общий чат. Просьбу именно об этой, субботней подмене отправили вчера, во вторник.

Смотрю на дату в графике. Потом на дату сообщения.

Нет, блядь. Это уже не чужая невнимательность и не котёнок, которому стало неудобно поправить общий чат.

Кто-то записал её «да» раньше, чем вообще задал вопрос.

Я делаю снимок экрана и открываю историю изменений.

Ну не заебался ли я влезать в эту хуйню? Защитник котят с поясом непрошеного целомудрия.

Коста