— Я не буду врать тебе ради того, чтобы ты вернулась сегодня, — говорю медленно. — Не скажу «навсегда», если сам ещё не понял, что именно способен дать. Но и делать вид, что ты для меня такая же, как остальные, не стану. Ни одна из них не жила здесь. Ни одну я не вёз к семье. Ни с одной не жрал холодный суп в три часа ночи и не думал, почему в квартире стало слишком тихо.

Гера смотрит на меня поверх чашки.

— Это очень похоже на объяснение, почему я особенная. Но не на ответ.

— Котёнок научился спорить.

— Котёнок устал угадывать.

Сказано мягко. Даже без злости.

От этого бьёт сильнее.

Встаю, обхожу стол и останавливаюсь рядом. Гера напрягается, но не отодвигается. Провожу пальцами по её щеке. Она закрывает глаза на одну секунду и тут же открывает.

Кожа тёплая. Знакомая. Под большим пальцем дёргается едва заметная жилка, дыхание у неё становится мельче, и мой член немедленно предлагает свой способ закончить разговор. Очень убедительный. Очень привычный. Именно поэтому — нет.

— Если поцелую, ты останешься?

— Наверное, — честно шепчет она.

— Поэтому не поцелую.

Моя рука соскальзывает с её лица.

Отнять её тяжелее, чем должно быть. Будто вместе с ладонью я сам убираю последнюю возможность оставить Геру сегодня. В члене пульсирует, в голове матерится всё живое, но на этот раз я не путаю собственное желание с правильным решением.

Гера смотрит так, будто именно этого от меня не ожидала.

— Я не хочу возвращать тебя членом, — объясняю. — Он у меня талантливый, но переговорщик из него хуёвый. Утром ты снова проснёшься с тем же вопросом.

Щёки у неё вспыхивают. Моя Гера всё ещё способна покраснеть даже в разгар расставания.

— Ты мог сказать менее… подробно.

— Мог. Но ты бы решила, что перед тобой другой мужчина.

Она кивает, встаёт и идёт за вещами.

Я не помогаю собирать. Стою в дверях, смотрю, как она складывает кардиган, зарядку, косметичку и пакет с тремя носками. На дне шкафа остаётся одна домашняя футболка.

— Забыла.

Гера смотрит на неё.

— Пусть пока полежит.

Не обещание вернуться. Но и не окончательная точка.

Я не трогаю футболку.

У двери забираю у неё тяжёлую сумку и несу до такси. Она не спорит. Перед тем как сесть, касается моей руки.

Коротко. Будто проверяет, что я всё ещё здесь.

— Спасибо за чай.

— Пожалуйста, Гера Александровна.

Машина увозит её обратно в гостиницу.

На следующий день нас вызывают вместе.

Мужчину из терапевтического отделения находят без сознания после коротких судорог. К моменту нашего прихода он дышит, но на обращение не отвечает. Медсестра уже подключила монитор и подготовила кислород.

Работа забирает всё личное раньше, чем мы успеваем посмотреть друг на друга.

Я становлюсь у головы, проверяю дыхательные пути, дыхание, пульс и давление. Прошу глюкозу, венозный доступ, кровь на электролиты и газовый состав. Гера с другой стороны оценивает зрачки и реакцию на боль, сравнивает движения конечностей, уточняет у врача отделения, сколько длился приступ и что пациент получал до него.

— Глюкоза нормальная, — докладывает медсестра.

— Зрачки равные, фотореакция есть. Явной асимметрии движений не вижу, — говорит Гера. — После приступа прошло меньше десяти минут. Наблюдаем динамику сознания, но причину ищем сейчас.

Я прошу готовить перевод под мониторинг. Она коротко перечисляет, что нужно исключить со своей стороны. Ни одного лишнего слова. Ни одного личного взгляда, пока пациент не начинает открывать глаза и выполнять простую команду.

Когда его передают в отделение интенсивной терапии, мы остаёмся в коридоре вдвоём.

Адреналин ещё шумит в крови. В работе с Герой всё по-прежнему правильно: она видит детали, я быстро превращаю их в действие, мы не мешаем друг другу и понимаем короткие фразы. Самое хуёвое — это никуда не исчезло вместе с её чемоданом. Наоборот. Стоит увидеть её собранной возле пациента, и желание забрать домой становится не меньше, а опаснее.

Раньше я бы положил ладонь Гере на поясницу. Она бы покраснела, но не ушла.

Сейчас между нами помещается каталка, два дежурных врача и вся моя прежняя свобода.

— Спасибо, коллега, — говорит она.

Коллега.

Лучше бы послала нахуй.

— Не за что, коллега.

Она делает шаг к лифту. Я замечаю, что воротник халата загнулся внутрь. Рука поднимается сама и останавливается в воздухе.

Гера тоже замечает.

Несколько секунд мы смотрим на мою ладонь.

Потом я опускаю её.

— У тебя воротник, — говорю.

Она поправляет сама.

— Спасибо.

И уходит.

Вечером снова нахожу три носка на кровати. Перекладываю их в верхний ящик, рядом с оставленной футболкой.

Телефон вспыхивает сообщением от Лики. Удаляю диалог, не открывая. Потом второй. Третий.

Не ради Геры. Она этого не видит и не просила.

Просто понимаю: свобода, которой я так дорожил, почему-то требует от меня делать то, чего я больше не хочу.

Гера пишет ближе к полуночи:

«До встречи по графику и медийным обязанностям я останусь в гостинице. Мне нужно немного времени. Пожалуйста, не приезжай».

Перечитываю дважды.

«Не приезжай» бесит сильнее, чем должно. Не потому, что мне запретили. Потому что я точно знаю: если приеду, она откроет. Если поцелую — впустит. Если раздену — будет стонать моё имя и на несколько часов перестанет помнить, почему ушла.

А утром вспомнит.

Раньше я бы приехал. Встал под дверью, заговорил её, прижал к стене, поцеловал — и через час котёнок снова лежал бы подо мной, красный, мягкий и готовый простить всё, чего я даже не обещал не делать.

Именно поэтому не еду.

Пишу одно слово:

«Хорошо».

Потом кладу телефон экраном вниз и решаю не пользоваться тем, как легко её тело забывает все разумные доводы рядом со мной.

Если Гера вернётся, то не потому, что я снова заставил её забыть собственное «нет».

А потому, что у неё появится причина сказать мне «да».

Гера

В гостинице всё осталось таким же, как в мой первый день во Владикавказе.

Светлые стены. Узкая кровать. Чайник, который выключается так громко, словно сообщает об этом всему этажу. Два одинаковых полотенца и зеркало напротив входа, где невозможно не увидеть себя сразу после того, как убежала от мужчины, которого любишь.

Я изменилась.

Наверное. Пока изменения выглядят как женщина в гостиничной пижаме, которая десять минут держит в руках чайный пакетик и никак не может решить, положила она сахар или только подумала об этом. Очень взрослая, самостоятельная женщина. Особенно если не смотреть на чемодан, перегородивший половину комнаты.

Не сильно. Я всё ещё ставлю чемодан поперёк прохода, спотыкаюсь о него через минуту и прошу прощения у двери, когда задеваю её локтем.

Но теперь хотя бы понимаю, почему мне больно.

Это не потому, что со мной что-то не так. Не потому, что Коста красивее, опытнее и мог бы выбрать женщину, которая не краснеет от слова «бедро». Не потому, что я оказалась недостаточно лёгкой для отношений без обязательств.

Я просто не умею любить временно.

У меня любовь почему-то сразу расползается по всей жизни. Ей мало постели и закрытой двери. Она лезет в продукты, графики, запасные носки, в вопрос, ел ли Коста, в желание услышать его ключ в замке. Я могла сколько угодно называть это физическим влечением, но физическое влечение не оставляет человеку суп и не скучает по тому, как он матерится на неработающий чайник.

Телефон лежит рядом на подушке. Последнее сообщение от Косты — «Хорошо».

Я просила не приезжать. Он не приехал.

Всю ночь мне хотелось одновременно поблагодарить его и обидеться.

Утром звонит мама.

— Ты опять в гостинице? — спрашивает она после второй минуты разговора.