Я смотрю на однотонную стену.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя голос гостиничный.

— Как это?

— Ты говоришь тише, чем обычно, и всё время прислушиваешься, не идёт ли кто-нибудь по коридору. Что случилось?

— Ничего. Просто… в квартире временно неудобно.

— Сосед?

Я молчу.

— Красивый анестезиолог? — уточняет мама.

— Почему сразу красивый?

— Некрасивого ты бы уже описала по фамилии, должности и стажу. А этого две недели называешь только соседом.

Закрываю глаза.

— Мам, мы поссорились.

— Вы успели стать парой?

— Нет. В этом и проблема.

Мама ждёт. Она умеет ждать лучше всех знакомых мне людей и поэтому обычно получает правду.

— Он сразу сказал, что отношений не обещает, — начинаю я. — А я сразу сказала, что мне такое не подходит. Потом мы почему-то продолжили жить вместе, работать, целоваться, ездить к его семье и… в общем, продолжили. Я решила, что он изменил мнение. Он решил, что ничего не обещал. Технически он прав.

— А тебе от его технической правоты легче?

— Нет.

— Тогда зачем она тебе?

Я перебираю край одеяла.

— Чтобы не обвинять его в том, чего он не делал.

— Можно не обвинять человека и всё равно не соглашаться на то, от чего тебе плохо.

Это звучит очень просто. Наверное, важные вещи вообще часто звучат просто, пока не приходится делать их самой.

— Я его люблю, — говорю впервые вслух.

От признания становится не легче и не страшнее. Просто всё внутри наконец получает правильное имя. Не слабость. Не ошибка. Не последствия совместного проживания с очень красивым мужчиной. Любовь — большая, неудобная и совершенно не умеющая помещаться в те границы, которые Коста обозначил в самом начале.

Слова не ломают комнату. Чайник не взрывается. Потолок остаётся на месте.

Только я начинаю плакать.

— Ох, Герочка.

— Всё нормально. Я не поэтому… То есть поэтому, но это не значит, что нужно срочно приезжать или звонить ему. И вообще ты не знаешь его номер.

— Пока не знаю.

— Мам.

— Не буду вмешиваться. Но послушай меня: любовь не делает тебя обязанной соглашаться. Даже если мужчина очень красивый.

— Он не только красивый.

— Вот теперь я уверена, что всё серьёзно.

После разговора я долго сижу на кровати, потом умываюсь, собираю волосы и еду в больницу.

Работа помогает до тех пор, пока не появляется расписание.

В ординаторской меня встречает Илья с таким лицом, будто уже виноват, но надеется, что я ещё не заметила.

— Гера Александровна, у меня просьба. Очень неудобно, правда. У ребёнка сегодня выступление, жена не успевает, а у меня вечерняя часть дежурства. Ты не могла бы подменить? Я потом обязательно…

Раньше я сказала бы «да» до того, как он закончил.

Отказ уже стоит где-то за зубами, но выпустить его страшно. Илья не давит. Он выглядит усталым и виноватым, у него действительно важная причина. Именно поэтому моё «нет» немедленно начинает казаться жестоким, эгоистичным и почти преступным. В голове выстраивается очередь оправданий, каждое очень убедительно объясняет, почему чужая необходимость важнее моего сна.

Сейчас открываю календарь.

— Сегодня у меня консультации до шести, а завтра утренний обход.

— Я знаю, но там только до полуночи. Если всё спокойно, можно будет поспать.

Слово «только» всегда очень маленькое до тех пор, пока его не добавляют к чужой ночи.

Илья ждёт. Ему действительно нужно попасть к ребёнку. Он не плохой человек и не пытается специально воспользоваться мной. Просто однажды я согласилась, потом ещё раз, и теперь моё время кажется окружающим свободным местом в расписании.

— Я не смогу взять дежурство целиком, — произношу и сразу чувствую, как начинает гореть лицо. — То есть я понимаю, что выступление важно. Я могу остаться до восьми, чтобы ты успел, если найдётся человек на ночь. Или взять твою следующую субботнюю консультацию. Но до утра не останусь.

— Там правда обычно спокойно.

Сердце стучит так, будто я отказываюсь спасать пациента, а не оставаться после полного рабочего дня ещё и на ночь.

— Всё равно нет.

Слово выходит тише, чем хотелось, но не рассыпается. Я жду, что Илья обидится. Что в его лице появится то самое выражение, после которого я обычно сдаюсь и начинаю спасать всех сразу. Ничего не появляется.

Илья смотрит на меня секунду, затем кивает.

— Понял. Спасибо, что предложила до восьми. Я спрошу Артура.

Он уходит.

Ничего не рушится.

На меня не перестают смотреть как на хорошего врача. Ребёнок не остаётся без отца. Больница не закрывается из-за одного моего «нет».

Я сажусь и несколько секунд просто дышу.

В рабочем чате появляется сообщение Риты: «Коллеги, на следующей неделе нужен короткий дополнительный ролик. Гера и Коста предварительно согласны, время уточним».

Предварительно я не согласна.

Пальцы дрожат, пока печатаю:

«Рита, я пока не подтверждала участие. Пришлите, пожалуйста, дату и продолжительность, после этого я отвечу».

Стираю «извините» в начале.

Отправляю.

Сообщение остаётся на экране. Ни молнии, ни увольнения, ни коллективного осуждения. Только две синие галочки. Удивительно, сколько лет я боялась знаков препинания в собственных предложениях.

Через минуту Рита отвечает: «Конечно. Моя ошибка».

Оказывается, иногда достаточно одного предложения.

Хотя внутри меня оно заняло примерно двадцать семь лет.

До обеда Косту не вижу. После обеда вижу сразу слишком близко.

Он выходит из лестничной двери, я поворачиваю за угол, и мы едва не сталкиваемся. Коста успевает поймать меня за локти. Тепло его ладоней проходит через халат мгновенно.

— Осторожнее, котёнок.

Он произносит это привычно. Потом лицо меняется, и руки разжимаются.

— Извини.

Коста никогда не извиняется за прикосновения.

Мне становится ещё больнее.

Потому что его ладони уже знают мои локти, талию, бёдра и каждое место, где я начинаю дрожать. А теперь он держит их вдали от меня так осторожно, будто я стала не женщиной, которую он целовал до потери мыслей, а свежим ожогом. Хочется самой вернуть его руки. Хочется вспомнить, зачем я ушла. Оба желания одинаково сильные, и от этого внутри тесно.

— Всё нормально.

— Нет. Нормально ты жила у меня дома. А сейчас мы посреди коридора изображаем незнакомых врачей и оба врём.

— Мы не незнакомые.

— Охуенно. Уже легче.

Он выглядит невыспавшимся. Ворот хирургического костюма расстёгнут, волосы растрёпаны, под глазами тени. Всё равно красивый так, что рядом с ним хочется одновременно заикаться и совершать ошибки.

— Ты ел? — спрашиваю я.

Коста смотрит на меня несколько секунд.

— Нет.

Достаю из сумки контейнер с сырниками. Я взяла их два, потому что в гостинице завтрак включён, а привычка кормить Косту почему-то тоже включилась.

Протягиваю.

— Возьми.

— Ты ушла от меня и всё равно носишь мне еду.

— Я не перестала о тебе беспокоиться.

Это почти признание, только в контейнере с сырниками. Говорить о чувствах Косте страшно. Кормить его значительно проще. Еда не требует обещаний и не спрашивает, что будет послезавтра.

— Вот это и делает всё совсем хуёво, Гера.

Он забирает контейнер, но не открывает.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Из приёмного отделения зовут невролога. Почти одновременно у Косты звонит служебный телефон.

Через несколько минут мы оказываемся у одной кровати.

Женщине утром провели небольшую урологическую операцию под спинальной анестезией. Чувствительность и движения должны постепенно возвращаться, но медсестру насторожило, что слабость в ногах не уменьшается, а усиливается. Пациентка жалуется на резкую боль в спине и не чувствует, когда её касаются ниже определённого уровня.

— Сначала было одинаково с обеих сторон, — говорит медсестра. — Сейчас левая нога почти не двигается.