Коста уже просматривает анестезиологическую карту и время введения препаратов. Я прошу пациентку согнуть колени, пошевелить стопами, сравниваю силу и чувствительность справа и слева. Проверяю, где именно меняется ощущение прикосновения.

Слабость асимметричная и нарастает. Это не похоже на обычное равномерное окончание блока.

— Есть задержка мочи и новая сильная боль в спине, — говорит врач отделения.

— Ждать нельзя, — отвечаю я. — Нужно срочно исключать компрессию спинного мозга или корешков, в том числе гематому. Нужны экстренная визуализация и нейрохирург.

Коста поднимает голову от карты.

— Согласен. Я организую мониторинг и перевод. Поднимайте нейрохирурга, МРТ предупреждаем сейчас.

Он не повторяет за мной громче. Не объясняет всем, что я имела в виду. Не забирает решение.

Просто делает так, чтобы оно немедленно стало действием.

Мы работаем рядом без лишних слов. Он следит за жизненно важными показателями и готовностью к транспортировке, я фиксирую динамику неврологического дефицита и передаю картину нейрохирургу. Личное между нами исчезает до тех пор, пока пациентку не увозят.

После закрывшихся дверей личное возвращается сразу.

Сначала запах его кожи и знакомого одеколона. Потом память о ладонях. Потом всё остальное — гостиничная кровать, пустая половина ночи, голубая чашка на его кухне. Моё тело вообще не понимает, что мы сейчас пытаемся принять разумное решение. Оно видит Косту и голосует за немедленную отмену разума.

Коста стоит напротив, сжав челюсть. Я знаю, что ему хочется коснуться меня. Мне хочется сильнее.

Ни один из нас не двигается.

— Хорошо увидела, — говорит он.

— Медсестра хорошо заметила изменение.

— Она заметила, что что-то не так. Ты сказала, что именно нельзя пропустить.

От похвалы становится тепло и неловко.

— Спасибо.

— Не говори мне «спасибо» таким голосом. Я и так держусь на честном слове, а оно у меня последнее время ненадёжное.

Я краснею.

Конечно. Даже когда у меня разбито сердце, этот мужчина способен одной фразой отправить всю кровь к лицу. Очень полезная физиологическая особенность. Можно не делать анализы — достаточно поставить рядом Косту и наблюдать кровообращение в реальном времени.

Коста коротко улыбается и уходит первым.

К вечеру нас вызывают на встречу с Натальей Андреевной, заведующей PR-направлением и сотрудницей отдела кадров. На столе лежат распечатки смен, съёмок и сообщений из рабочего чата.

Раньше я бы села возле Косты. Сейчас выбираю стул напротив. Он замечает, но ничего не говорит.

Наталья Андреевна начинает с того, что никто не хотел создавать мне неудобства. Рита извиняется за сегодняшнее сообщение. Отдел кадров объясняет, что неофициальные замены вообще не должны попадать в итоговый график без подтверждения обеих сторон.

Все смотрят на меня.

Ладони становятся влажными. Я вытираю их о халат под столом.

Хочется найти глазами Косту и получить от него привычную уверенность. Он сидит напротив и действительно смотрит на меня. Не спасает. Не кивает, что говорить. Просто остаётся рядом — такой большой, злой за меня и непривычно тихий. И я вдруг понимаю: если сейчас справлюсь сама, он будет гордиться сильнее, чем если разнесёт этот кабинет вместо меня.

— Я не думаю, что кто-то делал это специально, — начинаю я. — И я действительно соглашалась помогать. Но иногда я соглашалась на одно дежурство, а потом в расписании появлялись ещё консультации или съёмка. Или я писала «ладно» человеку лично, а в общем чате это уже звучало как утверждённое решение. Я понимаю, что сама должна была уточнять. Просто… мне сложно отказывать, и я не хочу, чтобы это считалось согласием на всё остальное.

Голос дрожит. Я делаю вдох.

— Поэтому я прошу, чтобы замена смены подтверждалась отдельно мной и ответственным за график. И чтобы съёмка не ставилась в отдых после дежурства без отдельного вопроса. Если я отказываюсь, это не значит, что я не хочу помогать больнице или плохо отношусь к коллегам. Это значит только то, что я не могу именно сейчас.

Наталья Андреевна кивает и делает пометку.

— Это разумно. Так и закрепим.

Я ждала спора. Объяснений. Может быть, раздражения.

Получаю правило на одном листе.

Коста молчит.

Ни разу не перебивает. Не добавляет, что предупреждал. Не рассказывает, сколько раз находил меня без еды и сна. Только сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит на всех так, что новое правило, вероятно, переживёт даже смену руководства.

После встречи я выхожу в коридор. Коста идёт следом.

— Гера.

Останавливаюсь возле стеклянной двери, ведущей в закрытый переход между корпусами.

— Ты специально молчал? — спрашиваю я.

— Да.

— Тебе было трудно?

— Невыносимо. У меня минимум семь охуительных замечаний, два предложения уволить людей и одна речь минут на сорок.

Я улыбаюсь.

— Почему не сказал?

— Потому что говорила ты. И, котёнок, у тебя получилось без моей артиллерии.

Щёки снова нагреваются.

— Я боялась.

— Видел.

— Но всё равно сказала.

— Тоже видел.

Он делает шаг ближе. Я чувствую знакомый запах, тепло, то, как тело сразу вспоминает его раньше головы.

— Я скучаю, — говорит Коста.

У меня сжимается горло.

Он не улыбается и не прячет признание в шутке. От этого два слова становятся опаснее всех его грязных обещаний. Я скучала по его голосу за стеной, по тяжёлым шагам, по огромному телу, которое занимало половину кухни, по ощущению, что рядом со мной человек, способный поймать и меня, и всё, что я опять уронила.

— Я тоже.

— Вернись домой.

Вот оно.

Самое простое слово, которое я хочу сказать больше всего.

Да.

Вместо него получается:

— Нет.

Внутри что-то рвётся сразу после произнесённого слова. Я хочу забрать его обратно, прижаться к Косте, сказать, что передумала, и уехать домой. Но тогда завтра снова проснусь рядом с ним счастливой и испуганной одновременно. Моё «нет» — не отказ от него. Это единственное, чем я сейчас могу защитить возможность когда-нибудь остаться.

Коста замирает.

Я тороплюсь объяснить, пока смелость не закончилась:

Слова толкаются, цепляются друг за друга. Я слышу собственное заикание и ненавижу его, потому что именно сейчас хочется говорить красиво и чётко. Потом понимаю: Коста не отводит глаз. Ему не нужна красивая речь. Он ждёт правду, даже если я буду собирать её по одному дрожащему слогу.

— Не потому, что я тебя не люблю. Я люблю. Очень. И не хочу делать из тебя другого мужчину. Мне нравится, что ты громкий, что ты ругаешься, что говоришь ужасные вещи и почему-то умеешь после них быть самым надёжным человеком в комнате. Я не прошу тебя стать тихим, романтичным или перестать нравиться женщинам. Но я не могу быть соседкой, с которой ты спишь, пока тебе удобно. Не могу быть тайной, временной женщиной или… бонусом к служебной квартире. Я не смогу каждый день ждать, когда тебе снова захочется прежней жизни.

Говорю всё быстрее, запинаюсь, переставляю слова, но не останавливаюсь.

— Я не требую свадьбу. Не прошу обещать мне всю жизнь прямо сейчас. Мне нужно знать, что пока мы вместе, других нет. Не только сегодня. Не только потому, что ты несколько недель никого не захотел. А потому, что ты выбрал. Если ты не можешь, я пойму. Правда. Только тогда я останусь в гостинице и буду учиться жить без тебя, потому что рядом я так не смогу.

Коста молчит.

Впервые за всё время нашего знакомства Коста Эхсарович Котаев молчит не ради эффекта.

Ему действительно нечего ответить — пока.

Я делаю шаг назад. Автоматическая дверь начинает закрываться и зажимает край моего халата.

Меня дёргает назад.

— Да ёб твою… дверь!

Коридор замирает вместе с Костой.

Я тоже замираю.

Дверь послушно открывается, выпуская халат.

— Я не хотела, — шепчу я. — То есть двери я хотела сказать что-нибудь неприятное, но не именно это. Она меня зажала.