— Я могла бы уточнить.

— Завтра уточнишь. А сегодня, когда ты не можешь, я буду тебя кормить, трахать и не давать тебе делать вид, будто сутки без сна — это нормальный способ провести пятницу.

Я всё равно начинаю объяснять, что дежурства составляются заранее, люди иногда заболевают внезапно, а врач не может просто выключить телефон, если коллегам нужна помощь.

Коста выслушивает до конца. Даже не перебивает. Потом спрашивает, кого именно я собралась подменить.

Я не знаю.

Спрашивает, почему я уже отвечаю за чужую проблему, даже не зная, в чём она.

На этом месте я замолкаю и устраиваюсь ближе.

Он переворачивает телефон экраном вниз и кладёт подальше. Ладонь снова скользит по моему бедру — лениво, без требования продолжения.

Через некоторое время загорается уже его экран.

Имя я узнаю сразу.

Лика.

«Вчера не сложилось. Если сегодня действительно хочешь меня — я свободна».

Коста читает сообщение. Экран не закрывает и телефон не прячет.

Печатает:

«Сегодня нет».

Два слова.

Не «больше не пиши».

Не «у меня Гера».

Не «я выбрал».

Сегодня нет.

Я знала его правила до того, как позвала в свою комнату. Повторила их себе за ужином. Сказала вслух, что не обвиню его потом.

От этого совсем не легче.

— Всё хорошо, — произношу слишком быстро.

Коста поворачивает голову.

Я уже встаю, нахожу футболку и натягиваю её через голову.

— Гера.

— Я хочу пить. Вода закончилась. И кружка на кухне осталась грязная.

— Ты её перед ужином вымыла.

— Всё равно проверю.

Он не удерживает.

На кухне я включаю воду и беру первую попавшуюся кружку. Она действительно чистая. Мою ещё раз.

Коста приходит не сразу. Останавливается в дверях уже в брюках. Несколько секунд смотрит, как я мою чистую кружку, потом подходит сзади и обнимает за талию. Не разворачивает, не требует разговора. Просто прижимается грудью к моей спине и кладёт подбородок мне на макушку.

— Я не скажу тебе сейчас, что Лики больше никогда не будет. Я пока этого не знаю. Но и делать вид, что ты для меня такая же, как она, не стану. Не такая, Гера. Уже нихуя не такая. И то, что сейчас было между нами, — не просто секс. Вот это я знаю точно.

Я закрываю кран.

— Это должно помогать?

— Не знаю, котёнок. Красиво напиздеть сейчас было бы проще. Я не буду.

Поворачиваюсь в его руках.

Вчера его молчание казалось мне победой.

Сейчас оно только болит.

Кладу щёку ему на грудь. Он обнимает крепче.

Этого недостаточно.

Но он не пытается сделать вид, что одной честности достаточно, чтобы мне перестало быть больно.

Возвращается со мной в комнату, ложится позади и просто держит. Не целует так, чтобы я забыла. Не предлагает продолжения. Не отпускает.

Этой ночью я всё равно остаюсь.

• • •

Утром мы едем в больницу вместе.

Коста ведёт одной рукой, второй время от времени касается моего колена. Снова и снова — проверяет, не исчезла ли я после ночи. Я смотрю в окно на влажные улицы, деревья и горы, которые прячутся в светлом тумане.

Возле больницы движение замедляется.

На фасаде здания напротив разворачивают новый рекламный баннер. Рабочие уже закрепили верхний край, и огромное полотно опускается вниз, открывая два знакомых лица.

Наших.

Коста на фотографии стоит позади меня. Одна ладонь лежит на талии, другая придерживает локоть. Я чуть повернула к нему голову и улыбаюсь не в камеру — ему. Под снимком крупно написано что-то о врачах, которым можно доверять.

— Ебать, — с уважением говорит настоящий Коста рядом. — Мы красивые.

Я смотрю на женщину со своим лицом.

На плакате она не сомневается. Не знает про Лику, правила и разницу между «сегодня нет» и «никогда». Стоит в его руках так спокойно, как я сама рядом с ним ещё не умею.

Весь город увидит нас именно такими.

И впервые я завидую женщине, которой никогда не существовало.

Коста

Печатный Котаев, сука, продвинулся в отношениях дальше настоящего.

На фасаде напротив он уже во всём разобрался. Держит Геру так, будто имеет на неё все права, которые я в жизни старательно не оформляю. Ладонь лежит на талии, она прижата к боку, а моя физиономия размером с половину здания сообщает городу: эта женщина со мной.

Настоящий я только что вслух восхитился нашей красотой и теперь смотрю не на плакат — на Геру.

Она молчит дольше, чем нужно для оценки удачного кадра. Лицо спокойное, но пальцы сжали ремень сумки, а в глазах появилось то выражение, после которого котёнок обычно начинает объяснять, что всё хорошо, ещё до того, как его спросили.

Вчера я объяснил ей, что ничего не обещаю. Ночью проснулся от её ладони у себя на груди. Утром увидел нас размером с дом и первым делом сказал «мы».

Очень последовательный мужчина. Самому приятно.

— Тебе не нравится фотография?

Гера наконец переводит взгляд с плаката на меня.

— Там кажется, что мы…

Она замолкает.

— Что мы?

— Что мы в-вместе.

На плакате действительно кажется.

В жизни мы живём в одной квартире, впервые проснулись в одной постели, я отказался от женщины, с которой годами не было ни одного сложного вопроса, и пока не готов назвать всё это словом, после которого у людей появляются права на моё завтра.

Зато уже готов разбить ебало любому, кто посмотрит на Геру дольше, чем требуется для чтения слогана.

Очень удобная система. Главное — не пытаться искать в ней логику.

— Рекламщики старались, — отвечаю я. — Им платили за убедительность.

Гера кивает и снова поднимает лицо к плакату.

Ей не нравится ответ.

Мне тоже.

У входа в больницу нас догоняет санитар из приёмного. Сначала смотрит на меня, потом на Геру, потом разворачивается к билборду и расплывается в такой улыбке, будто лично застал нас голыми.

— Коста Эхсарович, удачная фотография.

— Иди работай, Руслан.

— Я иду. Просто город должен знать своих героев.

— Город узнал. Теперь пусть не пялится на моего невролога.

Гера спотыкается на ровном асфальте.

Я ловлю её за локоть, санитар исчезает за дверями, а слово «моего» остаётся между нами.

Выпустил случайно. Возвращать невролога в общую собственность больницы почему-то не хочется.

Гера поднимает на меня глаза. Улыбка у неё тихая, слишком понимающая и совершенно беззащитная перед моим желанием снова сделать что-нибудь, чего я себе не объясню.

— Ты сейчас ничего не скажешь? — интересуюсь я.

— А что я должна сказать?

— Обычно после одного моего слова ты строишь семь предложений, два уточнения и запасной выход. А тут молчишь. Развращаешься рядом со мной, котёнок.

Она всё-таки краснеет до ушей.

Теперь порядок.

• • •

К обеду у нас одновременно освобождается несколько часов. У меня заканчивается плановая работа, вечером дежурство. У Геры после обхода нет консультаций. Мы встречаемся у лифта уже переодетые: она собирается домой, я — к родителям.

В этот момент звонит мать.

— Ты приедешь?

— Приеду.

— Один?

Смотрю на Геру.

Она стоит рядом, прижимает к груди сумку и поправляет сползающий ремешок. Моя соседка. Мой невролог. Женщина, которой я вчера сказал, что не собираюсь становиться её мужчиной, а потом полночи не выпускал из своих рук.

— Нас двое, — отвечаю я.

Мать молчит секунду.

— Привози.

И отключается раньше, чем я успеваю понять, какого хуя только что сказал «нас».

Решения в этом не было. Никакого торжественного желания познакомить Геру с семьёй — тоже. Просто в моей квартире теперь жил котёнок. Не мой, ничего мне не обещавший и уже объяснивший, почему мои правила ему не подходят. Но уехать туда, где мать накрывает стол на половину республики, а его оставить одного, мой внутренний долбоёб почему-то счёл жестоким обращением с животными.