И самая неприятная часть — секс здесь вообще ни при чём. Трахнуть Геру я хотел всегда, в любой обстановке и желательно несколько раз. Но даже если бы она больше никогда меня к себе не подпустила, я всё равно только что сказал матери: «Нас двое».

Вот с этой хуйнёй предстояло как-то жить.

— Поехали, — говорю Гере.

Она идёт за мной так доверчиво, будто я не везу её прямо в следующий приступ собственного охуевания.

До меня окончательно доходит уже в машине. Вчера — «я не обещаю, что стану твоим». Сегодня — родительский дом и семейный обед. Если бы такую хуйню исполнял кто-нибудь из моих друзей, я бы первый объяснил ему, что именно он делает и каким местом думает.

Себе объяснить не получается.

— Куда мы едем?

Она успела пристегнуться, сложить сумку на колени и открыть навигатор, хотя адреса ещё не знает. Телефон в её руках строит маршрут к последней точке — нашей квартире.

— Обедать.

— Я поняла, что не в операционную. Где?

— У моих.

Навигатор выскальзывает у неё из пальцев и падает в сумку.

— У твоих кого?

— Котёнок, если сейчас скажешь «родителей», я начну волноваться за неврологию.

— Коста, ты не говорил, что мы едем знакомиться с твоей семьёй.

— Потому что мы не едем знакомиться. Мы едем есть. Мать позвонила, спросила, заеду ли я между сменами, а я какого-то хуя сказал, что буду не один. Она теперь приготовит столько еды, будто нас не двое, а отделение после суточного дежурства. Всё. Никаких смотров, свадебных платков и комиссии по твоей пригодности.

— Я не думала про комиссию.

Думала.

По тому, как она выпрямляет спину и проверяет волосы в отражении окна, там уже заседает комиссия, составляет протокол и голосует против неё единогласно.

— На тебе чистый скраб, сверху пальто, на лице написано, что ты хороший человек. Моя мать примет тебя быстрее, чем меня после первого класса с разбитым окном.

— Ты разбил окно?

— Нет. Оно не выдержало моего темперамента.

— Чем именно ты в него бросил?

— Мячом. Но версия про темперамент лучше объясняет дальнейшую жизнь.

Гера смотрит на меня ещё несколько секунд, потом начинает расстёгивать пальто.

— Ты давно знал?

— Что у меня есть родители? Лет двадцать восемь.

— Что повезёшь меня.

— Минут пятнадцать.

— И решил, что этого достаточно, чтобы я подготовилась?

— Ты невролог, а не делегация Министерства здравоохранения. Тебе не нужен доклад. Сядешь. Поешь. Если отец будет молчать и смотреть — он не против тебя, он так думает. Если сестра начнёт улыбаться, не верь ни одному слову. Если мать положит ещё еды, сопротивление бесполезно. Я пробовал с детства.

Гера прижимает ладонь к щеке, будто проверяет температуру.

— Я красная?

— Пока умеренно. У тебя ещё есть запас до двери.

— Очень смешно.

— Мне — да.

Она отворачивается к окну, но я вижу улыбку в отражении.

У родителей дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать звонок второй раз.

Мать сначала целует меня в щёку, потом отодвигает в сторону, чтобы рассмотреть Геру.

— Ты Гера? Проходи, девочка. Он сказал: «Нас двое» — и отключился. Я ещё на экран посмотрела, вдруг чужой мужчина с номера моего сына звонит.

Из комнаты доносится голос отца:

— Номер был его. Манеры тоже.

— Очень смешно, — сообщаю обоим.

— Мы пока только начали, — обещает мать и уже снимает с Геры пальто. — Замёрзла? Руки холодные. Коста, не стой в дверях, дай человеку пройти. Ты её привёз или собой загородить решил?

— Спасибо. Я Гера. То есть Гера Александровна, но дома, наверное, просто Гера. Если вам удобно. Мне всё удобно. Не в смысле, что обязательно должно быть удобно, я…

— Мама, — перебиваю я, пока котёнок не представился ещё по паспорту и СНИЛСу. — Это Гера. Гера, это моя мать. Она уже решила, что ты мёрзнешь, волнуешься и нуждаешься в двух тарелках супа. Обжалованию не подлежит.

— Не слушай его, — говорит мать. — Раздевайся.

Из комнаты выглядывает сестра.

Смотрит на Геру.

На мою руку, всё ещё лежащую у Геры на локте.

На меня.

И улыбается.

Вот этой улыбке я только что просил не верить.

— Так это котёнок?

В прихожей становится тихо.

Гера вспыхивает целиком.

Я убираю руку с её локтя.

Поздно, конечно. Но человеческий организм в опасной ситуации сначала совершает бессмысленное действие и только потом включает мозг.

— Это Гера. И я никого не заводил.

Из комнаты доносится голос отца:

— А кто сказал, что завёл?

Сестра складывает руки на груди.

— Я спросила, это тот самый котёнок или в больнице есть второй.

— В больнице много людей. Некоторых даже можно называть по имени.

— А ты, значит, никого не заводил.

— Именно.

— Хорошо, Коста. Мы все поверили. Особенно после того, как ты сказал маме «нас двое», привёз её к обеду и до сих пор держишь за локоть.

Гера опускает лицо, но прячет не смущение.

Она смеётся.

Тихо, зараза.

Мать уводит её к столу. Сестра идёт следом, уже печатая что-то в телефоне. Я остаюсь в прихожей на секунду дольше, снимаю куртку и встречаюсь взглядом с отцом.

Эхсар сидит во главе стола, опираясь предплечьями о подлокотники. На меня смотрит спокойно. Именно так он смотрел, когда я в семнадцать вернулся под утро и попытался пройти мимо, держа ботинки в руках.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Отлично. Я тоже ничего.

— Ты уже всем рассказал.

— Я сказал, что не заводил.

— Громко сказал.

И отворачивается к Гере.

Охуенная у меня семья. Даже отец умеет устроить допрос двумя словами, одно из которых «ничего».

За столом мать кормит Геру с той решительностью, которую в нашей семье принимают за любовь и не обсуждают. Перед котёнком появляются суп, мясо, салат, пирог и ещё одна тарелка, назначение которой не успевает выяснить даже она.

— Так ты невролог? — спрашивает мать, передавая ей хлеб.

— Да. Я недавно приехала, поэтому пока только привыкаю к отделению и к городу. Но мне очень нравится. То есть работать нравится. Город тоже. Я просто его почти не видела, кроме дороги до больницы и…

— И квартиры Косты, — заканчивает сестра.

Гера так резко опускает ложку, что та звякает о край тарелки.

— С-служебной квартиры. Она не его. В смысле он там жил раньше, но больница поселила меня туда из-за путаницы с жильём. Мы не планировали жить вместе.

— Особенно я, — подтверждаю я. — Прихожу со смены, а у меня на кухне невролог. Ещё и босиком.

— Почему босиком? — спрашивает мать.

— Обувь сняла, — говорит отец. — Воспитанная.

Сестра кивает с совершенно серьёзным лицом:

— Повезло. Мог попасться невролог в сапогах.

— Родные, сука, — говорю я.

Гера зажимает губы, но всё равно смеётся. Уже второй раз за сегодня моя семья доводит её до смеха быстрее, чем я, и мне это почему-то нравится сильнее, чем должно.

Мать пользуется моментом и подкладывает ей ещё мяса.

— Спасибо, правда. Мне уже достаточно.

— Она так говорит, когда врёт, — сообщаю я.

Гера поворачивается ко мне.

— Я не вру.

— Вчера тоже говорила, что тебе достаточно. История показала обратное.

Пауза длится ровно столько, чтобы смысл добрался до всех.

Мать поджимает губы.

Сестра давится водой.

Отец медленно опускает вилку.

Гера становится цвета гранатового сока.

Я понимаю, что произнёс это за семейным столом, только когда исправлять уже нечего.

— Я имел в виду еду, — говорю я.

— Конечно, — отвечает отец.

Сестра уходит смеяться в салфетку.

Гера смотрит на меня с таким потрясением, будто вчера я не делал с ней ничего неприличнее совместного заполнения документов.

Наклоняюсь к её уху.

— Ешь, котёнок. Хуже уже не будет.

— Для тебя, возможно.

Вот теперь я улыбаюсь.

В присутствии моей семьи Гера заикается сильнее. Не потому, что её давят. Наоборот. Мать спрашивает о работе, отец — о переезде, сестра хочет знать, правда ли я в больнице такой же невыносимый, как дома. Никто не устраивает проверку. Никто не намекает на свадьбу и не ищет в Гере подвох. Её просто включают в разговор так быстро, что она не успевает построить привычную стену из вежливых формулировок.