— Коста на работе очень… профессиональный, — осторожно говорит она.

— Ты сейчас выбирала слово? — спрашивает сестра.

— Да.

— И не выбрала «громкий»?

— Я хотела быть вежливой.

— Котёнок, ты живёшь со мной. Поздно беречь репутацию.

— Я не берегу твою репутацию. Я берегу семейный обед.

Сестра хлопает ладонью по столу.

Мать смеётся первой. Потом отец. Гера пугается собственного ответа и тут же пытается объяснить, что не хотела меня обидеть.

Я не слушаю объяснение.

Смотрю на неё среди моих людей и не могу понять, какого хуя всё выглядит настолько естественно.

Она сидит на краю стула, всё ещё держит спину слишком ровно, краснеет каждый раз, когда сестра произносит «котёнок», и уже второй раз незаметно откладывает мне кусок пирога, потому что решила, будто я мало ел.

Я привёз её сюда первый раз. Но мать уже спорит, сколько ей положить, отец слушает про работу, сестра ржёт над нами обоими — и никто не ведёт себя так, будто за столом появился чужой человек.

Вот эта нормальность и бьёт сильнее всего.

Поебались. Отлично поебались. На этом взрослые люди с моей системой ценностей обычно расходятся по своим делам, а не проверяют, передали ли женщине салат, не слишком ли жирное мясо и почему она моргает дольше обычного.

Мои руки помнят её голой. Мать уже заворачивает ей пирог домой. Отец слушает её рассказ о работе. Сестра называет котёнком и явно собирает материал против меня.

А я сижу посреди всего этого и охуеваю не от них.

От себя.

— Всё, — говорю, забирая у матери ложку, которой та собирается положить Гере ещё. — Хватит. Она сейчас уснёт лицом в пироге, а мне потом нести её в машину.

Гера выпрямляется с таким достоинством, какое вообще возможно после третьего куска пирога.

— Я не усну. И моргаю нормально. Можно я хотя бы помогу убрать со стола? Я понимаю, что вы меня не для этого позвали, и я не пытаюсь заслужить обед мытьём посуды. Просто мне правда неудобно сидеть, пока вы всё делаете.

Мать открывает рот, но я успеваю раньше:

— Сиди, — говорю я раньше, чем мать успевает ответить. — Ты уже пережила знакомство с моей семьёй и даже никого не лечила. На сегодня общественная нагрузка выполнена.

Гера хмурит брови. Не грозно — у котёнка это пока выглядит так, будто он вспомнил о неоплаченном счёте.

— Коста, я не настолько устала, чтобы не донести две тарелки. И я только что сказала, что не пытаюсь ничего заслужить. Я просто хочу помочь твоей маме.

— А я только что видел, как ты собиралась положить вилку в стакан и остановилась исключительно потому, что там была вода. Поэтому сейчас ты сидишь, мать командует кухней, а я изображаю единственного человека в доме, который ещё понимает масштаб угрозы.

Она бросает взгляд на вилку, словно та может выступить свидетелем защиты.

— Я просто задумалась.

— Именно это меня и пугает. Когда ты не думаешь, у меня хотя бы есть шанс угадать направление падения.

Она, конечно, встаёт.

Потому что отказать чужому человеку Гере сложно, а позволить чужой матери убрать за ней тарелку — вообще почти невозможно.

Я отвлекаюсь на отца. Всего на несколько секунд.

Этого хватает.

Гера собирает две тарелки и поворачивает к кухне. У дверного проёма стоит раскрытый складной стул, который доставали к столу, но не понадобился. Она обходит его боком, делает шаг назад, пропуская мать, и цепляется икрой за нижнюю перекладину.

Стул со скрежетом едет по полу.

Гера дёргается, верхняя тарелка соскальзывает. Сестра успевает подхватить её обеими руками. Гера от неожиданности отступает в другую сторону и локтем задевает блюдо с остатками пирога. Отец ловит блюдо у самого края стола.

Я ловлю Геру.

Одной рукой за талию, второй за плечо. Разворачиваю на себя раньше, чем она успевает упасть на стул или попытаться спасти ещё что-нибудь ценой собственной головы.

Несколько секунд никто не говорит.

Потом сестра начинает смеяться.

За ней мать. Отец ставит блюдо в центр стола и качает головой. Смеются не над Герой — от облегчения и от того, как за один вдох трое взрослых людей поймали две тарелки, пирог и одного невролога.

Но Гера этого ещё не понимает.

— Простите. Я… я не увидела стул. Тарелка целая? И блюдо? Я сейчас всё уберу, правда, только…

— Стоять, — говорю ей.

Она замирает у меня в руках.

— С тобой всё нормально?

— Да.

— Нога?

— Нормально. Я только зацепилась.

Провожу ладонью по её боку, проверяя, не ударилась ли. Гера начинает краснеть уже по другой причине. Под моими пальцами тёплая, мягкая, целая.

Только тогда отпускаю плечо. Ладонь с талии не убираю.

— Я же сказал сидеть.

— Я хотела помочь.

— Ты приехала сюда поесть и отдохнуть, а не обслуживать чужой дом. Тарелки переживут дорогу до кухни без невролога.

Мать забирает у неё посуду.

— И не чужой, — поправляет она. — Просто дом. А ты просто Гера. Садись, девочка.

У Геры меняется лицо.

Совсем немного. Исчезает напряжение вокруг губ, плечи опускаются. Для всех остальных мать сказала обычную добрую фразу. Я слышу, как точно она попала.

Гера всё ещё боится оказаться лишней в любом месте, куда её не пригласили официальным письмом.

А здесь ей просто разрешили сидеть за столом и ничего за это не отрабатывать.

Я веду её обратно, придерживая за локоть.

За спиной тихо щёлкает камера телефона.

Резко оборачиваюсь.

Сестра уже опустила руку.

— Удали.

— Что?

— Фотографию.

— Какую фотографию?

Телефон на столе у матери подаёт сигнал.

Почти одновременно вибрирует аппарат отца.

Потом мой.

Открываю семейный чат.

На экране я веду Геру к стулу, держа за локоть. Она смотрит на меня снизу вверх, я — на неё. По фотографии можно решить, что вокруг вообще никого нет.

Подпись сестры: «Коста никого не завёл. Просто новый домашний питомец».

Следом летят смеющиеся рожи, сердечки и вопрос тётки, почему о котёнке узнаёт последней.

— Дай телефон.

— У тебя свой есть.

— Мне нужен тот, с которого это отправили.

Сразу три телефона оказываются прижаты к груди тремя совершенно невиновными людьми.

Гера садится и закрывает лицо ладонями.

Уши у неё пылают.

Плечи дрожат.

Сначала я думаю, что она сейчас умрёт от стыда прямо у моих родителей. Потом слышу смех.

Котёнок смеётся так тихо, что почти не слышно за общим шумом.

И какого-то хуя я перестаю пытаться отобрать телефон.

• • •

После обеда мать выдаёт нам два контейнера еды, пакет с пирогом и указание приехать ещё раз, когда Гера «не будет так торопиться обратно».

Гера благодарит её у двери долго, сбивчиво и с таким количеством обещаний принести что-нибудь к следующему обеду, будто уже согласилась на него.

Я забираю пакеты и её пальто.

Надеваю на неё сам, потому что котёнок продолжает говорить и дважды промахивается рукой мимо рукава.

Отец смотрит.

Сестра смотрит.

Мать смотрит.

— Даже не начинайте, — предупреждаю я всех троих.

— Мы молчим, — отвечают все трое.

Хором, сука.

До моего дежурства ещё почти два часа. Навигатор предлагает короткую дорогу обратно к больнице.

Я еду в другую сторону.

— Мы пропустили поворот, — сообщает Гера, сверяясь с экраном. — Больница теперь сзади, эта дорога на девять минут дольше, а пробка у рынка всего три минуты. Я не спорю, просто навигатор считает иначе.

— Пусть твой навигатор посмотрит в окно и запомнит нормальную дорогу. Эта электронная женщина второй раз за день пытается испортить мне маршрут, а ты ещё предоставляешь ей слово в моей машине.

— Она не женщина. Это программа с женским голосом.

— Голос женский, характер мерзкий, в отношения лезет без приглашения. Выключай обеих.

Гера послушно гасит экран, но по улыбке видно: мысленно она уже приняла сторону навигатора.