— Я покажу тебе город, — объясняю я. — Нельзя жить во Владикавказе и знать только квартиру, больницу и магазин, в котором ты покупаешь йогурты с грустными фруктами.

Гера начинает доказывать, что фрукты там совершенно обычные. Объясняет серьёзно, с подробностями про состав и срок годности, пока сама не понимает, что защищает персик, который плавает в кислом молоке и ждёт смерти.

— Ты всё равно их ешь, — заканчивает она уже со смехом.

— Потому что в нашем доме продукты должны знать: шанс есть у всех.

В нашем доме.

Сначала я привёз женщину к родителям. Теперь везу показывать ей город и называю квартиру общей. Прекрасный темп. Ещё немного — и сам себе кольцо куплю, чтобы вообще никого не напрягать участием.

Я веду вдоль Терека и показываю не достопримечательности, а свой Владикавказ. Где ночью делают кофе, который способен вернуть к жизни после дежурства. Через какой двор быстрее выйти к набережной. В каком месте летом невозможно припарковаться, потому что половина города одновременно вспоминает о свежем воздухе. Какой поворот навигатор предлагает только тем, кого ненавидит лично.

Гера слушает так, будто я выдаю ей не список полезных мест, а секретный доступ к городу. Поворачивается всем корпусом, когда боится пропустить нужный дом, спрашивает, где лучше видно горы, и снова записывает что-то в телефон.

— Что ты там пишешь?

— Кофе после дежурства. Набережная. Двор, через который можно срезать.

— Добавь: «Коста всё равно повезёт, потому что не доверяет навигатору».

Она поднимает глаза.

— Ты не всегда будешь рядом.

Фраза обычная. Правильная. Ничего другого я ей не обещал.

Какого-то хуя она мне не нравится.

Возле набережной останавливаю машину.

— У нас сорок минут. Выйдем.

Гера напоминает, как недавно я превратил двадцать три минуты в полчаса, и впервые использует старый спор против меня. Я сообщаю, что невролог начал вести архив моих преступлений, но время всё-таки проверяю.

На улице прохладнее, чем казалось из машины. Ветер тянет от воды, забирается под воротник. Через десять метров Гера прячет кисти в рукава пальто, но продолжает смотреть по сторонам с тем же восторгом.

Встаю перед ней и застёгиваю верхние пуговицы.

— Мне не холодно, — начинает она.

— Конечно. Поэтому руки исчезли, нос красный, а зубы сейчас вступят в разговор. Стой спокойно.

Она стоит. Поднимает подбородок, чтобы мне было удобнее, и следит за моими пальцами так внимательно, будто я раздеваю её, а не делаю ровно наоборот.

Последнюю пуговицу оставляю расстёгнутой. Провожу костяшками по тёплой коже над воротом.

— Вот теперь можешь продолжать врать.

— Я не врала. Мне было не очень холодно.

— У котёнка появилась шкала. Скоро научимся различать «не голодна» и «ещё не падаю лицом в тарелку».

Гера краснеет и идёт дальше.

Через минуту отстаёт, разглядывая воду. Я замедляюсь. Потом ещё раз, когда она останавливается у продавца с открытками. В третий просто возвращаюсь, забираю холодную ладонь из рукава и сцепляю наши пальцы.

— Я не потеряюсь, — говорит она, глядя на наши руки.

— Знаю. Но я за последние пять минут трижды обернулся проверить, где ты. У меня скоро шея заболит, а она мне нужна для работы и красивого профиля.

— Можно было просто идти медленнее.

— Можно было. А можно так.

Большим пальцем растираю её холодные костяшки. Гера больше не спорит. Идёт рядом, иногда задевая меня плечом, и моя ладонь вокруг её пальцев выглядит настолько естественно, что это уже начинает раздражать.

Вчера я трахал эту женщину. Сегодня держу за руку на набережной и знакомлю со своим городом. Завтра, по собственным словам, могу захотеть другую.

Охуительная конструкция. Надёжная, как табуретка с двумя ножками.

Нас окликают возле кофейни. Сослан учился со мной в школе, второго парня я видел пару раз в общей компании. Сначала они замечают меня. Потом Геру. Потом наши сцепленные руки.

Сослан улыбается.

— Билборд видел. Вживую вы ещё убедительнее.

— Рекламный эффект, — отвечаю я. — Это Гера, невролог из нашей больницы.

— Та самая Гера Александровна? — спрашивает его приятель. — Вас теперь весь город знает.

Он обращается к ней, но смотрит не как на врача с плаката. Задерживается на лице, опускает взгляд к её руке в моей и снова поднимает.

Одной секунды мне хватает, чтобы он начал меня раздражать.

Гера смущённо здоровается. Конечно, заикается. Конечно, улыбается, потому что не умеет встречать людей иначе, даже если видит впервые.

— Если Коста показывает вам город только между больницей и домом, я могу исправить, — предлагает он. — Дадите номер — приглашу на кофе без медицинской рекламы.

Пальцы Геры вздрагивают в моей ладони.

Она открывает губы.

— Не даст, — говорю я.

Парень наконец смотрит на меня.

— Я вообще-то у неё спросил.

— А я вообще-то рядом стою. Экономлю тебе время.

— Коста, — тихо произносит Гера. — Я м-могу сама ответить.

— Можешь.

Не отпускаю её руку. Наоборот, подтягиваю ближе, и она оказывается мягким боком у моего плеча.

Сослан переводит взгляд с меня на Геру и откровенно веселится.

— Так она с тобой или ты просто снова охуел?

Правильный ответ — второй. Безопасный — «мы коллеги». Честный по моим собственным правилам — она свободная женщина, которой я ничего не обещал.

Только этот тип всё ещё ждёт номер, и каждый ответ вдруг звучит как разрешение попробовать ещё раз.

— Она со мной, — говорю я.

Гера перестаёт дышать.

А я слышу собственные слова и мысленно добавляю к списку сегодняшней хуеты ещё один пункт. Родители. Город. Теперь вот это.

Сослан хмыкает, хлопает меня по плечу и уводит приятеля, пока у того окончательно не отказал инстинкт самосохранения.

Гера молчит, пока мы не отходим от кофейни.

— Я действительно могла ответить сама.

Говорит мягко. Даже не упрекает. От этого звучит хуже.

— Могла. Ты бы сначала поблагодарила, потом извинилась, потом объяснила, почему не хочешь, а через пять минут он ушёл бы с твоим номером, потому что тебе стало неловко его расстраивать.

— Я не настолько безотказная. И номер я бы не дала.

— Отлично. Значит, я правильно ответил и сэкономил всем время.

Она смотрит на меня снизу вверх, напряжённо сдвинув брови.

— Ты ревновал?

Вопрос выходит тихо и с запинкой на первом слове, будто Гера сама не верит, что решилась его задать.

Можно пошутить. Сказать, что просто не понравился его пиджак, голос или сам факт существования. Нормальный Коста обязательно выкрутился бы красиво.

— Да.

Гера тут же краснеет до ушей.

— Но ты говорил, что можешь захотеть другую женщину.

— Говорил.

— Тогда это… не очень честно.

— Вообще ни разу не честно, — соглашаюсь я. — Ещё вопросы?

Она явно ждала не этого. Я тоже.

Смешно было бы объяснять ей, что моя свобода всегда казалась мне естественной, пока рядом с ней не появился первый мужик, который решил воспользоваться своей. Но ничего смешного я сейчас не нахожу.

— Я не знаю, — признаётся она. — У меня их очень много, но я пока не умею правильно их задавать.

— Не задавай правильно. Задавай мне.

Гера молчит. Ладонь не забирает.

У машины отдаю ей кофе и открываю дверь. Прежде чем сесть, она вдруг касается пальцами моей куртки у груди.

— Я бы не дала ему номер.

— Знаю.

Вот теперь знаю.

Она садится. Я закрываю дверь и несколько секунд стою рядом, глядя на собственное отражение в стекле.

Утром печатный Котаев показался мне слишком уверенным. К вечеру настоящий уже привёз Геру в семью, провёл по своему городу, отогнал первого заинтересованного мужика и вслух сказал, что она со мной.

При этом обещаний по-прежнему не дал ни одного.

Я не продвинулся дальше плаката.

Я просто, блядь, окончательно запутался.

• • •

Через два дня я заканчиваю в операционной раньше и спускаюсь на этаж ниже.