Гера стоит у окна возле ординаторской и говорит по телефону. На ней тёмно-синий скраб и расстёгнутый халат, волосы собраны, между бровями тонкая складка.

— Да, Наталья Андреевна, конечно. Я останусь. Не волнуйтесь, правда. Ребёнок важнее. Я передам свои утренние консультации и… да. До завтра.

Она отключается и видит меня.

Улыбка появляется сразу.

У меня — нет.

Я приехал за ней. В машине лежит еда, которую мать велела разогреть сегодня, потому что завтра «будет уже не то». Дома я собирался разобрать две её коробки, которые до сих пор стоят у стены. Потом собирался раздеть Геру, посадить на тот самый кухонный стол и проверить, действительно ли у него хорошая высота.

План был охуительный.

Котёнок только что отдал нашу ночь чужому больному ребёнку.

Звучит так, будто я окончательно охуел.

Наверное, потому что я окончательно охуел.

— Ты остаёшься? — спрашиваю я. — Ты здесь с восьми утра, завтра снова на работу, а сейчас собираешься взять ещё и ночь. Откажись.

— У Натальи Андреевны сын с температурой. Муж в командировке, оставить ребёнка не с кем. Утренние консультации передадут, после смены я посплю. Коста, я уже согласилась.

— Позвони и скажи, что не можешь.

— Но я могу.

Вот это её спокойное «могу» действует хуже крика.

— Физически человек может дохуя. Это не значит, что каждую дыру в графике надо немедленно затыкать собой.

— Она не вписала меня в график заранее. Не решила за меня и не попросила через кого-то. Она позвонила, объяснила ситуацию, и я сама сказала «да».

— Я слышал.

— Тогда почему ты говоришь со мной так, будто я снова позволила собой воспользоваться?

Потому что я приехал забрать её домой.

Потому что последние два дня она была рядом в каждом плане, который я строил, хотя я ни разу не спросил, хочет ли она в них находиться.

Потому что после первой ночи с Герой мне хочется вторую, третью и все остальные, но произнести «все» вслух я всё ещё не готов.

Ни один ответ не подходит для больничного коридора.

— Я говорю, что ты устала.

— Я не ребёнок.

— Я это в постели заметил.

Гера вспыхивает. Бросает быстрый взгляд на закрытую дверь ординаторской и понижает голос:

— Не говори так здесь.

— Здесь никого нет.

— Здесь больница.

— Спасибо. А я думал, почему вокруг врачи.

Она прижимает телефон к груди. Не отступает, но собирается с силами так заметно, что мне хочется одновременно остановиться и довести её до конца.

— Ты не можешь распоряжаться моими сменами, Коста.

— Я не распоряжаюсь твоей сменой. Я говорю: позвони и откажись.

— Это и есть распоряжаться. Просто громко.

Пауза.

Котёнок попал точно.

— Я не обязана ехать домой только потому, что ты решил за мной приехать, — продолжает она. Голос дрожит, слова начинают цепляться друг за друга, но Гера не замолкает. — Ты не с-спросил, свободна ли я. Не сказал, что у нас планы. Просто решил. И я понимаю, что ты заботишься. Правда понимаю. Мне это… очень нравится. Иногда даже слишком. Но ты не можешь утром говорить, что не знаешь, захочешь ли завтра другую женщину, а вечером вести себя так, будто уже имеешь право на всё моё время. Я тогда не понимаю, где мне стоять. Рядом с тобой или достаточно далеко, чтобы не мешать твоим правилам.

В коридоре тихо.

Издалека доносится звонок телефона. За дверью лифта меняются цифры этажей.

А у меня перед глазами Гера на нашей кухне, Гера за столом у родителей, Гера на набережной в моих руках, Гера подо мной, надо мной, спящая у меня на груди.

Я действительно отвёл ей место рядом.

Только назвать его отказываюсь.

Охуительно устроился.

— Сейчас не лучшее место для разговора, — говорю я.

— Я знаю.

— Тогда почему мы его ведём?

— Потому что ты начал командовать в коридоре.

Снова точно.

Двери лифта открываются. Выходят две медсестры. Я отступаю, пропускаю их, разворачиваюсь и толкаю дверь на служебную лестницу.

Не хлопаю.

Очень хочется.

Спускаюсь на один пролёт. Здесь нет окон, только серые стены, металлические перила и гул вентиляции. Дверь наверху закрывается за спиной.

Гера не обязана идти следом.

Идёт.

Слышу её шаги. Медленные сначала, потом быстрые.

— Коста.

Не останавливаюсь.

— Коста, пожалуйста, не уходи.

Вот теперь останавливаюсь.

На площадке между этажами разворачиваюсь. Гера стоит на две ступени выше. Поэтому наши лица почти на одном уровне. Одной рукой держится за перила, другой сжимает край халата. Щёки горят после спора, дыхание сбилось.

— Я не ухожу от тебя. Я иду к машине.

— Это сейчас одно и то же.

У неё получается сказать это почти без запинки.

— Ты остаёшься на смену. Я не буду стоять рядом и делать вид, что мне нравится.

— Я не прошу, чтобы тебе нравилось.

— Тогда чего ты просишь?

Гера смотрит на меня долго. Взгляд срывается на губы, возвращается к глазам. Пальцы сильнее сжимают ткань халата.

— Не уходи от меня злым.

— Я злой.

— Я вижу.

— И буду злой, даже если останусь.

— Тогда останься злым.

Всё внутри меня на секунду становится очень тихим.

Не потому, что она уступила. Гера остаётся на смену. Не забирает ни одного слова. Просто не хочет, чтобы я унёс злость и оставил её одну додумывать, вернусь ли вообще.

— И что мне делать злым рядом с тобой?

Она краснеет ещё сильнее.

Смотрит на лестницу вверх, вниз, потом снова на меня.

— П-поцелуй меня.

Я уже трахал её до дрожи.

Думал, после этого станет легче. Организм получит всё, чего требовал с утра в серых шортах, и перестанет реагировать на каждый её вдох как на личное приглашение.

Нихуя.

Теперь я знаю, какая Гера на вкус, как сжимается вокруг меня, как выглядит сверху, когда забывает стесняться. Моё тело не успокоилось. Оно выучило её и требует повторить весь материал без выходных.

А котёнок стоит на ступени выше, спорит со мной, не отдаёт смену и сама просит поцелуй.

— К стене, — говорю я.

Гера сглатывает.

Спускается на площадку. Делает два шага назад, пока лопатки не касаются холодной стены.

Я остаюсь на месте.

— Халат сними.

Она медленно стягивает его с плеч. Складывать негде. Гера оглядывается на перила.

— На перила.

— Он помнётся.

— Гера.

— Да.

Гера аккуратно перекидывает халат через перила и снова прижимается к стене. Тёмно-синий скраб подчёркивает грудь, талию и всё остальное, что ещё недавно пряталось под больничной одеждой, а теперь имею несчастье помнить на ощупь.

Подхожу.

— Руки мне на плечи.

Она кладёт ладони осторожно, будто мы снова на первой съёмке. Пальцы дрожат.

— Крепче.

Гера обхватывает плечи. Я ставлю ладонь рядом с её головой и наклоняюсь, но останавливаюсь в нескольких сантиметрах.

— Ты сама меня остановила.

— Я знаю.

— Сама попросила остаться.

— Да.

— И смену всё равно не отдашь.

Щёки у неё становятся почти алыми.

— Не отдам.

Вот за это и целую.

Не мягко. Не осторожно. Вжимаю её в стену всем телом, захватываю губы, провожу языком глубоко и жадно, забирая дыхание, которое она пыталась сохранить для следующего объяснения.

Гера тихо стонет и тянется ко мне. Пальцы впиваются в плечи. Она уже не отвечает по правилам и не думает, правильно ли двигает губами. Просто целует меня обратно — горячо, неловко, с такой честной жадностью, что член упирается в брюки почти больно.

Одной рукой обхватываю её затылок. Вторую запускаю под верх скраба.

Кожа на животе горячая. Провожу ладонью вверх, накрываю грудь через мягкую ткань белья и сжимаю.

Гера выгибается.

— Тише, котёнок.

Она кивает прямо в поцелуе.

На лестнице слышно всё: вентиляцию, наше дыхание, далёкий удар двери двумя этажами ниже. Никто сюда не идёт. Но больница остаётся больницей, и я не собираюсь превращать её в зрительный зал.