— Сядь. Ты чего?

Мужчина лет шестидесяти пытается ответить. Вместо слов выходит смазанный набор звуков. Буклет выскальзывает у него из правой руки. Угол рта с той же стороны уходит вниз.

Гера оказывается возле него раньше, чем жена успевает снова произнести имя.

Ещё секунду назад она не знала, куда поставить стакан. Теперь ставит его на ближайший стол, кладёт рядом папку и говорит ровно:

— Не давайте ему воду. Пожалуйста, отойдите на шаг. Я невролог.

Волонтёр уже протягивает мужчине бумажный стакан. Гера накрывает его руку своей, забирает воду и ставит подальше.

Меняется вся. Подбородок поднимается, плечи расправляются, голос становится ниже и перестаёт ломаться. В этом мягком теле прятался врач, который никого не спрашивает, можно ли ему быть уверенным.

Я уже рядом.

— Что видишь?

— Острое начало. Асимметрия лица справа, речь нарушена, правая рука ослабла. Подозрение на ОНМК.

— Проход освободили. Каталку сюда. Приёмное предупредить. Давление, сатурация, глюкоза. Камеру от пациента убрали.

Люди двигаются сразу. Не потому, что я ору. Я не ору. Просто сейчас в моём голосе нет ни одного лишнего варианта.

Мужчина в сознании, дыхание самостоятельное. Пока медсестра надевает манжету, Гера присаживается перед ним.

— Посмотрите на меня. Как вас зовут?

Он пытается сказать. Речь распадается.

— Улыбнитесь. Теперь поднимите обе руки и удерживайте.

Правая начинает опускаться почти сразу.

Жена тянется к сумке.

— У него давление, я сейчас дам таблетку…

— Не давайте ничего, — спокойно останавливает Гера. — Скажите, когда он последний раз точно говорил и двигался как обычно. Не когда вы поняли, что ему плохо. Последний момент, когда всё было нормально.

— Я не знаю… Только что… Мы на входе…

— Вы кому-нибудь звонили по дороге?

— Дочери. Он с ней говорил.

— Откройте журнал вызовов. Во сколько закончился разговор?

Женщина с трудом попадает пальцем в экран.

— Одиннадцать тридцать четыре.

— Во время разговора речь была обычной?

— Да. Он ещё шутил с внуком.

— Последний раз без симптомов — одиннадцать тридцать четыре, — говорит Гера уже мне.

— Фиксируем.

Медсестра называет давление и сатурацию. Глюкоза без критического снижения. Каталку подвозят с другой стороны, мы укладываем мужчину без суеты. Я контролирую дыхание и гемодинамику, Гера коротко повторяет симптомы и время начала, приёмное подтверждает готовность.

Камера остаётся за спинами. Правильно. Сегодня ей достанутся наши руки, голоса и быстрая работа — не лицо человека, которому сейчас страшно.

В приёмном нас уже ждут. Монитор, венозный доступ, повторная оценка, вызов дежурной команды, нейровизуализация — дальше каждый делает своё. Гера передаёт картину без единого лишнего слова. Я слышу её и понимаю, что с такой неврологией можно идти в любую смену.

Мы не спасли человека за пять красивых минут. Мы вовремя довели его туда, где решат, что происходит и какое лечение ему доступно. Именно так и должна работать больница. Без ебучего чуда. Даже если невролога зовут Чудо.

Когда пациента увозят на исследование, Гера отступает к стене и только тогда выдыхает.

— Гера.

Она поворачивается.

— Хорошая работа.

— Я только заметила симптомы. Это должен заметить любой невролог.

— Должен. Заметила ты. Не отнимай у себя хорошую работу — желающих и без тебя найдётся до хрена.

Она смотрит внимательно, уже без паники и розовых щёк. Так ей тоже идёт.

— Спасибо.

— Вот сейчас было достаточно одного слова. Можешь же, когда захочешь.

— Я не всегда говорю слишком много.

— С пациентом — ни одного лишнего слова. А со мной ты начинаешь с папки, сворачиваешь к коллеге, через отделение добираешься до сегодняшнего утра. Я не жалуюсь. Мне, блядь, интересно, куда тебя занесёт к концу следующей демагогии и вспомнишь ли ты, что я вообще спросил.

Обижается. Не сильно — только губы сжимает и глаза становятся ещё больше. Я улыбаюсь, и она сразу понимает, что я её дразню.

— Это было невежливо.

— Невежливо было бы не слушать. А я честно прошёл весь маршрут: папку запомнил, коллегу не потерял, до отделения добрался.

— Я не поняла, к чему ты это сказал.

— К тому, что мне нравится тебя слушать. Гадаю, успеешь ли ты вернуться к моему вопросу до того, как мы оба выйдем на пенсию.

Возвращаемся в холл. Мероприятие пережило отсутствие главного красивого врача и даже не развалилось. Пресс-секретарь идёт к нам с журналисткой, оператор держится рядом. Гера вспоминает о своих вещах и бросается к стойке.

Папка лежит на краю стола. Она хватает её, задевает локтем высокий держатель с буклетами, пытается поймать его другой рукой и толкает манекен. Пластиковый мужчина складывается в поясе прямо на неё.

— Простите, — вырывается у Геры.

Я успеваю перехватить манекен за плечо.

— Котёнок, замри. Ещё одно движение — и придётся оказывать помощь всему оборудованию.

Она замирает. С первого слова. Я ставлю пластмассового пострадавшего обратно и забираю у неё папку.

— Я не котёнок.

— Для начала перестань извиняться перед мужиком без пульса, сознания и нижней половины тела.

— Я сказала это машинально. Он начал падать, а когда на кого-то падает предмет, нормальный человек… Я понимаю, что он пластиковый. Я врач и прекрасно отличаю манекен от живого человека.

— Сегодня я уже видел. Как врач ты охуенная. С остальным будем разбираться по мере разрушений.

Она запинается не словом — дыханием. Потом всё-таки находит голос:

— Не нужно со мной ни в чём разбираться.

— Не переживай. Домой я тебя пока не тащу. Но если потащу — папку бросишь здесь. Руки тебе понадобятся для другого.

Краснеет до ушей. Даже шея под воротом становится розовой. Ещё слово о том, для чего именно ей понадобятся обе руки, — и вспыхнет целиком. Так и подмывает проверить.

В голове даже не запускается привычный расчёт: куда позвать, во сколько освободиться, что окажется под халатом. Не тот интерес. Мне просто хочется ещё раз её задеть и посмотреть, какую новую реакцию она выдаст. Мягкое круглоглазое бедствие в халате. Никаких фильтров и пауз. Я ещё ничего толком не сказал, а она уже пережила рядом со мной маленькую жизнь.

Любопытный котёнок.

Журналистка подносит микрофон.

— Коста Эхсарович, можно пару вопросов? Нам сказали, вы только что спасли посетителя.

— Вам сказали красиво, но неправильно. Мы заметили опасные симптомы и не потеряли время. Что будет дальше, решат обследование и профильная команда.

— А что должны сделать обычные люди, если увидят такое рядом с собой?

Я поправляю съехавшую петличку и поворачиваюсь к камере. Геру закрываю плечом: объектив уже нацелился на её лицо, а она явно не давала согласия становиться местной знаменитостью.

— Запомнить три вещи: лицо, речь, рука. Внезапно перекосило лицо, речь стала непонятной, одна рука ослабла — вызывайте скорую и отмечайте время, когда человек ещё говорил и двигался как обычно. Не поите, не кормите, не подбирайте таблетки по совету родственников и не ждите, что «отлежится». И ещё: лицо пациента вы в материал не ставите. Ни его, ни жены. Хотите красивую картинку — снимайте меня, я к тяжёлой публичной жизни подготовлен. Человека оставьте в покое.

— А молодая врач рядом с вами…

— Гера Александровна Чудо, невролог. Она первой увидела симптоматику. Камеру убери, пока она сама не скажет «да».

— Я согласна, — немедленно говорит у меня за плечом Гера. — Если это нужно для объяснения симптомов. Только я не уверена, что хорошо выгляжу, и вообще я сегодня не готовилась, потому что мне сказали просто принести…

Я поворачиваю голову.

Ну разумеется. Стоило произнести «если она согласится», и котёнок уже согласился, объяснил причину и почти извинился перед камерой за лицо.

— Дыши, — напоминаю.

— Я дышу.

— Это мы сегодня уже проходили.