Я тоже.

Гера краснеет и продолжает объяснять.

Котёнок, скорее всего, поедет со мной в Фиагдон. Правда, сначала закончит эту речь и заставит меня отдельно признать, что я опять охуел.

А пока она сердито заикается на верхней площадке, меня наконец догоняет простая хуета.

Ещё недавно я не мог сказать, захочу ли её завтра.

Сегодня уже занял для неё место в своём следующем выходном.

Никому ничего не обещал.

Просто какого-то хуя снова сказал «мы».

Гера

В пятницу вечером Коста всё-таки спрашивает, хочу ли я поехать.

Не сообщает, не ставит перед фактом и даже не добавляет, что уже всё решил. Просто входит на кухню, останавливается напротив стола и произносит с таким выражением лица, будто нормальный вопрос требует от него особой силы воли:

— Ты свободна до понедельника?

— Да.

Он шумно выдыхает.

— Хорошо. Теперь вторая, самая унизительная для меня часть. Хочешь поехать с нами в Фиагдон?

Я выдерживаю паузу. Не потому, что сомневаюсь. Хочется запомнить мужчину, который вчера согласился за меня, сегодня признал, что охуел, а теперь стоит посреди собственной кухни и честно ждёт ответа.

— Хочу.

— Слава богу. А то я уже чувствовал, как у меня от вежливости сводит челюсть.

Так я оказываюсь в семь утра перед домом его родителей с дорожной сумкой, рюкзаком и твёрдым намерением никому не мешать.

Последнее заканчивается первым.

Во дворе стоят две машины, пять человек и столько вещей, будто семья Котаевых собирается не на три дня в горы, а основывать там отдельное поселение. Из открытого багажника торчат пледы. Возле калитки выстроились пакеты с едой. Отец Косты держит ящик с инструментами, мать — ещё одну сумку, младшая сестра — стакан кофе и телефон. Работает пока только телефон.

Коста забирает мою сумку сразу.

— Я сама донесу.

— Знаю. Именно поэтому забрал.

— Она не тяжёлая.

Он взвешивает её в руке и смотрит на меня.

— Котёнок, ты едешь на три дня. Зачем тебе в горах то, что весит как пациент после праздничного застолья?

— Там одежда. И обувь. И аптечка. Небольшая. Ещё зарядные устройства, средства гигиены, две книги, потому что я не знала, какую захочу читать, хотя, скорее всего, не успею ни одну, и запасной свитер. В горах может быть холодно.

— Я понял. Если нас отрежет от цивилизации, ты откроешь филиал аптеки, библиотеки и магазина трикотажа.

— Зато у меня всё есть.

— Теперь у меня всё есть, — поправляет он и убирает сумку в багажник.

Я наклоняюсь за большим тёмным пакетом у заднего колеса.

— Этот не трогай.

— Почему?

— Потому что там банки.

— Я аккуратно.

— Именно этой фразой обычно начинается всё, что я потом ловлю.

Пакет уже в моих руках. Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к багажнику и задеваю локтем открытую дверцу машины.

Удар получается негромким, но убедительным.

— Простите, — говорю я раньше, чем успеваю подумать.

Сестра Косты медленно опускает телефон.

— Она сейчас извинилась перед машиной?

— Перед дверцей, — уточняет Коста. — Машина целиком пока не заслужила.

Щёки нагреваются.

— Я сказала машинально.

— Не оправдывайся. Дверца стояла на твоём пути и вела себя вызывающе.

Он забирает у меня пакет, проводит пальцами по локтю, проверяя, не ушиблась ли я, и разворачивает меня за плечи в сторону крыльца.

— Стой здесь.

— Я могу помочь.

— Уже помогла. Теперь я знаю, что кузов крепкий.

— Коста, не командуй девочкой, — говорит его мать, подходя с сумкой.

— Я не командую. Я создаю вокруг неё зону, где предметы временно лишены права нападения.

Отец ставит ящик в соседнюю машину и спокойно произносит:

— Дверь была открыта.

— Папа, не разрушай красивую версию.

Все смеются. Не надо мной — вместе со мной, хотя я понимаю это не сразу. Мать Косты суёт мне в руки тёплый свёрток в салфетке. Пахнет тестом, сыром и чем-то домашним, от чего утро внезапно перестаёт быть ранним.

— Поешьте в дороге. Он наверняка сказал, что выехал после завтрака.

— Я сказал, что накормлю её.

— Сказать и накормить — разные вещи.

— Мама, я врач. Я способен организовать женщине завтрак.

— Тогда почему она держит мою лепёшку?

Коста смотрит на свёрток у меня в руках, потом на мать.

— Потому что в этой семье невозможно выиграть тендер на кормление.

Пока они спорят, отец переставляет его машину ближе к бордюру. Между пассажирской дверью и тротуаром остаётся ровная полоса без ям, сумок и торчащих ножек складного стула.

Коста замечает мой взгляд.

— Не обольщайся. Он бережёт подвеску.

Отец закрывает машину.

— Я берегу невролога. Подвеска у тебя крепче.

Мне снова становится жарко, хотя утренний воздух прохладный.

В первую машину садятся родители Косты. Его сестра устраивается у нас сзади, объяснив матери, что обязана лично проследить, не высадит ли брат меня после первого длинного объяснения. Я занимаю переднее сиденье. Коста проверяет, пристегнулась ли я, убирает ремень моей сумки из-под двери и только потом заводит двигатель.

— Я могла проверить сама.

— Могла.

— Но ты всё равно проверил.

— Я живу с тобой почти две недели. У меня уже сформировались профессиональные деформации.

— Ты анестезиолог. Мои ремни и сумки не относятся к твоей профессии.

— Теперь относятся. У меня появилась узкая специализация: обеспечение жизнедеятельности одного невролога, который считает окружающую мебель социально активной.

С заднего сиденья раздаётся голос сестры:

— Ты с ней всегда так разговариваешь?

— Нет. Иногда она спит.

— Я не так много сплю.

— Вот именно. Это мой единственный отпуск.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть улыбку. Не получается. Коста видит отражение в стекле и улыбается тоже.

Город остаётся позади постепенно. Сначала редеют дома, потом дорога становится свободнее, и горы, которые во Владикавказе всё время присутствуют между зданиями, начинают приближаться. Я привыкла видеть их как красивую границу горизонта. Издали они казались почти плоскими, нарисованными поверх неба.

Теперь дорога идёт прямо к ним.

Я достаю телефон, открываю карту и сразу убираю. Синяя линия ничего не объясняет. На экране нет воздуха, который становится прозрачнее, нет света на склонах и ощущения, что привычный размер мира меняется с каждым поворотом.

— Записываешь маршрут? — спрашивает Коста.

— Хотела. Потом решила просто смотреть.

— Правильное решение. Навигатор здесь всё равно считает, что он главный. Мы с ним давно не сошлись характерами.

— Ты не сошёлся характерами с тостером, кастрюлей и навигатором.

— Техника первая начала.

Сестра смеётся, потом достаёт из сумки ещё один свёрток.

— Мама сказала проследить, чтобы Гера поела.

— Я уже ем.

— Это было сорок минут назад.

— Двадцать семь, — уточняю я, глядя на часы.

Коста бросает на меня быстрый взгляд.

— Не помогай им устанавливать график кормления. Они потом будут являться по таймеру.

Сестра протягивает мне кусок пирога между сиденьями. Я беру, потому что отказать его семье почти так же трудно, как ему, только у них для этого не требуется приближаться и смотреть медовыми глазами.

Через несколько минут сестра засыпает, положив голову на свёрнутую куртку. В машине становится тише. Коста ведёт одной рукой, вторую держит на рычаге, иногда касается моих пальцев, когда я кладу ладонь рядом. Не берёт специально. Не требует. Просто оставляет руку так, чтобы я могла решить сама.

Я двигаю пальцы ближе.

Он переплетает их с моими сразу.

После вчерашней лестницы прикосновение кажется почти невинным. Именно поэтому от него внутри становится теплее, чем от всех его грубых слов и уверенных рук.

Мы останавливаемся у смотровой площадки над Кадаргаванским каньоном. Родители уже ждут возле своей машины. Воздух здесь холоднее. Внизу, между скалами, шумит Фиагдон, и огромный камень застрял над водой так, будто кто-то бросил его и передумал отпускать.