Я подхожу ближе к ограждению.

Коста тут же оказывается рядом.

— За перила не перегибайся.

— Я не собиралась.

— Хорошо. Значит, моё предупреждение сработало заранее.

— Или я умею смотреть вниз, не падая.

— Эту гипотезу мы пока не подтвердили достаточным количеством наблюдений.

Он расстёгивает свою куртку, снимает и кладёт мне на плечи.

— Мне не холодно.

— Конечно. Поэтому у тебя пальцы ледяные.

— Здесь ветер.

— Я заметил. Куртка как раз для этого изобретена.

Она пахнет им. Кофе, прохладным воздухом и чем-то тёплым, что я уже узнаю раньше, чем успеваю назвать. Рукава закрывают пальцы. Коста застёгивает молнию до середины, проводит ладонью по моему плечу и отходит к отцу, который зовёт его посмотреть что-то в багажнике.

В больнице Коста тоже всегда знает, что делать. Там его уверенность принадлежит профессии: обучению, опыту, десяткам решений, которые он принимает быстрее других. Здесь ему не нужны халат, бейдж и люди, освобождающие проход от одного голоса.

Он знает, где лучше остановиться. Как закрепить ремень на багажнике. Какой поворот после Дзивгиса не нужно отдавать навигатору. О чём спорит отец, когда говорит слишком спокойно. Как заставить сестру надеть шапку, не произнеся ни одного слова о заботе.

Коста не становится другим.

Просто здесь я впервые вижу, что дело не в белом халате. Он и без него замечает всё вокруг и первым понимает, что нужно сделать.

И мне от этого становится опасно хорошо.

• • •

Гостевой дом стоит выше дороги, на склоне неподалёку от Верхнего Фиагдона. Двухэтажный, деревянный, с широкой верандой и окнами на долину. За домом начинаются тёмные сосны. Внизу блестит река, а горы стоят так близко, что кажется, вечером они должны заглянуть в окна.

Хозяин оставил ключ отцу Косты. Семья бывает здесь не первый раз, поэтому все сразу расходятся по знакомым делам. Мать открывает кухню. Сестра выбирает комнату. Отец проверяет отопление. Коста обходит дом, дёргает ручки, открывает воду, находит заедающую защёлку на двери веранды и начинает разбираться с ней раньше, чем снимает куртку.

Я пытаюсь помочь разгрузить машины.

К третьему пакету Коста перехватывает меня у лестницы.

— Что у тебя в руках?

— Еда.

— Чья?

— Ваша. То есть наша на эти три дня. Я не присваиваю еду, просто не знаю, как правильно сказать.

— Правильно сказать: «Коста, возьми тяжёлый пакет».

— Он не тяжёлый.

— Я уже слышал эту семейную легенду про твою способность носить всё самой. Отдай.

— Там только банки и контейнеры.

— Именно. Если уронишь, моя мать сначала спасёт еду, потом тебя, а меня добьёт за то, что позволил. Отдай, пока все живы.

Он забирает пакет и одновременно ногой отодвигает с моего пути свёрнутый удлинитель.

Я замечаю.

— Ты всё убираешь передо мной.

— Я и без тебя люблю порядок.

С крыльца сестра громко спрашивает:

— С каких пор?

Коста даже не оборачивается.

— С тех пор, как в моём доме появилось природное явление с голубыми глазами.

Мне приходится смотреть под ноги, чтобы скрыть лицо. Это полезно: возле ступеньки лежит ещё один пакет.

Я обхожу его.

Коста удовлетворённо кивает.

В доме быстро становится шумно и тепло. Приезжают дядя Косты с женой и двоюродный брат. На кухне сразу не хватает свободных поверхностей. Кто-то режет сыр, кто-то открывает окна, кто-то спорит, где лежат шампуры, хотя готовить собираются только вечером. Я остаюсь в центре этого движения и всё время пытаюсь найти место, где буду полезна.

Мать Косты отправляет меня на веранду с салфетками.

Там сестра раскрывает складной стол.

— Подержишь край?

— Конечно.

Я ставлю салфетки на лавку и берусь за столешницу. Стол тяжёлый, но вдвоём мы легко переворачиваем его ножками вниз. Одна металлическая распорка не встаёт в паз. Сестра наклоняется, тянет её на себя, я придерживаю край и одновременно пытаюсь расправить рукав свитера, который завернулся под ладонью.

Раздаётся щелчок.

Стол встаёт.

Мой рукав остаётся внутри механизма.

Я осторожно тяну руку.

Стол едет за мной.

— Подожди, — говорю я. — Кажется, я…

Сестра выпрямляется.

— Что?

— Я прикрепилась.

Несколько секунд мы обе смотрим на серую ткань, зажатую между распоркой и рамой. Потом сестра начинает смеяться.

— Не двигайся. Я позову Косту.

— Не надо звать Косту. Мы можем просто поднять фиксатор обратно.

Мы пробуем.

Стол складывает одну ножку и наклоняется на меня.

Я удерживаю столешницу свободной рукой. Сестра ловит край.

— Теперь точно не двигайся.

— Я и не двигаюсь. Стол движется вместе со мной.

На веранду выходит отец Косты. Оценивает стол, мою вытянутую руку и сестру, которая уже не может нормально дышать от смеха.

— Что случилось?

— Ничего серьёзного, — отвечаю я. — Рукав попал в фиксатор. Мы сейчас освободим.

— Коста! — зовёт он в дом.

— Не надо было…

Поздно.

Коста появляется в дверях с отвёрткой в руке. Сначала смотрит на меня. Потом на стол. Потом снова на меня.

— Я оставил тебя без наблюдения на четыре минуты.

— Я не виновата. То есть частично виновата, потому что держала край, но механизм закрылся сам.

— Конечно. Дверь утром тоже напала первой.

Он ставит отвёртку на лавку, подходит и кладёт ладонь мне на талию.

— Не тяни ткань. Порвёшь.

— Я уже не тяну.

— Хорошо. Стол отпусти.

— Он упадёт.

— Я держу.

Он действительно держит — одной рукой стол, другой меня. Я разжимаю пальцы. Коста передаёт стол отцу, приседает возле механизма и приподнимает металлическую распорку. Сестра освобождает ткань.

Рукав остаётся целым.

Коста проводит пальцами по моей кисти, проверяя, не защемило ли кожу.

— Больно?

— Нет. Только неловко.

— Это у тебя хроническое. Жизни не угрожает.

Из дома выходит мать.

— Что опять?

Сестра отвечает сквозь смех:

— Рукав зажало. Мы хотели сами, но стол начал складываться.

Дядя Косты, услышавший последнюю фразу, заглядывает на веранду.

— Фиксатор придерживать надо было.

Коста выпрямляется, не убирая ладони с моей талии.

— Спасибо. В следующий раз это обязательно поможет. Всё, стол цел, невролог тоже. Больше двух врачей к механизму не подпускайте.

Смеются все.

Я тоже.

Не потому, что мне не стыдно. Щёки горят так, будто к веранде подключили отдельное отопление. Но Коста всё ещё держит меня, его отец спокойно защёлкивает механизм правильно, сестра расправляет мой рукав, а мать уносит салфетки на уже безопасный стол.

Никто не раздражается.

Никто не спрашивает, почему со мной всё время что-нибудь происходит.

Мне просто освобождают руку, и через минуту все снова говорят одновременно. Сестра сдвигает мне место на лавке, мать ставит передо мной тарелку. Ничего страшного не случилось.

• • •

После обеда мы едем выше по ущелью. Отец Косты ведёт первую машину. Коста — вторую. На этот раз сзади сидят его дядя и сестра, поэтому разговаривать приходится через их спор о музыке.

Дорога становится уже. Склоны поднимаются по обе стороны, свет ложится на камень большими неровными пятнами. Коста знает каждый поворот. Заранее сбрасывает скорость перед участками, где асфальт хуже, сигналит знакомой машине, спорит с отцом по телефону о месте для остановки и всё равно успевает следить, застегнула ли я куртку.

— Я застегнула.

— Вижу.

— Тогда почему смотришь?

— Потому что могу. Не отвлекай водителя сложными вопросами.

У небольшого подъёма машины останавливаются. Дальше идём пешком — недолго, по широкой тропе над долиной. Я сначала стараюсь держаться рядом с женщинами. Потом Коста каким-то образом оказывается слева от меня, со стороны склона, и идёт медленнее обычного.

— Ты можешь идти быстрее, — говорю я.

— Могу.