— Но не идёшь.

— Тоже верно.

— Из-за меня?

Он останавливается и смотрит вниз, на мои ботинки.

— У тебя нормальная обувь, дорога сухая, подъём несложный. Я не считаю, что ты сейчас упадёшь.

— Спасибо.

— Я просто знаю, что если уйду вперёд, ты по дороге увидишь камень с усталым выражением лица, решишь ему помочь и окажешься где-нибудь в соседнем ущелье.

— У камней нет выражения лица.

— Вот. Ты уже начала рассматривать.

Я смеюсь и всё-таки беру его за руку.

Он на секунду сбивается с шага.

Потом сжимает пальцы и ведёт дальше.

С вершины небольшого подъёма дом кажется игрушечным. Дорога тонкой полосой огибает склон, крыши лежат в долине, а над ними стоят горы — не декорация, не фон и не красивое завершение города. Здесь они занимают почти всё. От этого собственные мысли должны были стать меньше.

Мои, наоборот, звучат яснее.

Я люблю Косту.

Не только его руки, после которых тело перестало казаться неправильным. Не только красивое лицо, голос и способность войти в любое помещение так, будто его там ждали.

Я люблю, как он идёт рядом, хотя мог бы давно быть впереди. Как прячет заботу за руганью, но всё равно поправляет матери капюшон. Как спорит с отцом, а через минуту молча принимает у него тяжёлую сумку. Как с утра переставил машину к ровному бордюру и сделал вид, будто это случайность.

Люблю мужчину целиком.

А он по-прежнему обещает мне только сегодняшний день.

Горы всё равно остаются прекрасными. Только радость от них уже не получается лёгкой.

На обратном пути я начинаю отставать. Не от усталости — хочется смотреть вокруг, запоминать цвет камня, узкие полосы снега высоко на склонах, тень от облака, которая медленно проходит по долине.

Коста возвращается за мной.

— Почему отстала?

— Хотела ещё немного посмотреть.

Он встаёт рядом. Не торопит.

Внизу слышны голоса его семьи. Сестра зовёт нас и машет рукой. Коста отвечает так громко, что птицы над склоном меняют направление.

— Можно было просто помахать, — говорю я.

— Я вырос среди людей, которые машущую руку считают началом отдельного разговора.

— Здесь ты очень…

Слово не находится.

— Красивый? Сильный? Охуенный? Не ограничивай себя, место большое.

— Свой.

Улыбка у него меняется. Становится тише.

— Я здесь вырос, котёнок.

— Я знаю. Просто в больнице тебя всё время кто-нибудь зовёт: из операционной, из приёмного, с другого этажа. А здесь ты никуда не спешишь. Всё знаешь, всех слышишь… и сам спокойнее.

Коста некоторое время смотрит на меня.

— Котёнок, ты сейчас очень красиво объяснила, почему пялишься на мою задницу весь подъём.

Я вспыхиваю.

— Я не… То есть я смотрела не только туда.

— Вот теперь верю. Пошли, пока семья не решила, что я использовал горы для развращения невролога.

— Ты именно это сейчас делаешь.

— Нет. Для развращения я выбрал дом. Там теплее.

Он говорит это легко, с привычной наглой улыбкой, и идёт вниз, не отпуская моей руки.

Я иду рядом.

На несколько минут мне удаётся поверить, что сегодняшнего дня достаточно.

• • •

К вечеру дом заполняется запахами мяса, дыма и горячего теста. На веранде зажигают гирлянду. Отец Косты с дядей спорят у мангала. Мать несколько раз отправляет всех в дом за тарелками, и каждый возвращается не с тем. Сестра включает музыку, двоюродный брат меняет её через тридцать секунд, потом они одновременно требуют у Косты выбрать сторону.

Коста выбирает выключить колонку.

Шум не уменьшается.

Я сижу за столом в его куртке и слушаю истории, половину которых семья рассказывает одновременно. Про то, как Коста в детстве полез чинить соседскую антенну, хотя никто его не просил. Про разбитое окно, которое всё-таки не выдержало мяча, а не темперамента. Про первую машину отца, заглохшую на этой же дороге, и восемнадцатилетнего Косту, который объявил, что сейчас всё исправит, а потом два часа держал фонарик.

— Я руководил процессом, — возражает он.

— Ты потерял ключ, — говорит отец.

— Нашёл же.

— В своём кармане.

— Тем более. Никому не пришлось далеко ходить.

Семья смеётся хором. Я тоже, и Коста смотрит на меня через стол так, будто мой смех — отдельная часть истории, ради которой её вообще рассказывали.

Позже мать начинает распределять комнаты.

Родителям достаётся спальня внизу. Дяде с женой — вторая. Сестра и двоюродный брат занимают маленькие комнаты наверху. Для нас остаётся последняя, с окном на долину.

Одна.

— Ваши вещи уже там, — говорит мать.

Я перестаю разглаживать салфетку на коленях.

— Наши?

— Твоя сумка и вещи Косты.

— Я поняла, что наши в смысле принадлежат нам. Я хотела уточнить, почему они в одной комнате. Не потому, что это обязательно проблема, просто мы могли бы…

— Могли бы ходить ночью по разным углам и будить весь дом, — заканчивает сестра. — Но мама решила сохранить сон семьи.

Щёки обжигает.

— Мы не обязательно будем… ходить.

— Котёнок, — вмешивается Коста, — не объясняй моей семье, что именно мы можем делать ночью в одной комнате. Они переживут неизвестность.

— Я не это объясняла.

— Тогда тем более остановись, пока отец не вышел на веранду.

Отец сидит напротив.

— Я здесь.

Коста закрывает глаза.

Сестра сгибается над столом от смеха. Мать совершенно спокойно собирает пустые тарелки, будто только что не поселила нас в одной спальне под наблюдением всей семьи.

Я пытаюсь предложить другой вариант:

— Я могу лечь на диване в гостиной. Он большой, и мне правда всё равно. Я обычно сплю спокойно, никому не помешаю, а утром встану раньше и…

Коста кладёт ладонь мне на колено под столом.

Не сжимает. Просто останавливает.

— Мы разберёмся, — говорит он уже без шутки. — Никто не будет решать за тебя, где ты спишь.

Последние слова предназначены мне, хотя слышат все.

Я киваю.

После ужина он первым поднимается наверх. Я остаюсь помочь убрать чашки, но его мать забирает у меня поднос.

— Иди. Ты сегодня достаточно помогла мебели.

Сказано так ласково, что я снова смеюсь.

Наверху тихо. Музыка осталась внизу, голоса приглушают стены. Дверь нашей комнаты открыта. Коста стоит у окна, расстегнув ворот рубашки. На кровати лежат две сумки. Одна моя, вторая его. Между ними — широкое покрывало и кровать, на которой двоим точно не будет тесно.

Он оборачивается.

— Дверь пока открыта специально. Чтобы ты не решила, что семейный заговор уже вступил в силу.

— Я не думаю, что это заговор.

— Ты десять минут объясняла столу, почему можешь спать на диване.

— Я объясняла не столу.

— Моя семья в такие моменты мало отличается. Все молчат и ждут, когда ты закончишь.

Я ставлю рюкзак на кровать и открываю молнию. Она расходится слишком легко.

Косметичка, которую я положила сверху, скатывается на покрывало, раскрывается и высыпает всё содержимое прямо между нами.

Тюбик крема. Расчёска. Зубная нить. Резинка для волос. Маленькие ножницы. Бальзам для губ. Два пластыря, упаковка салфеток и три пакетика чая, которые каким-то образом оказались внутри.

Один пакетик падает Косте на ботинок.

Он поднимает.

— Ромашка.

— Она успокаивает.

— Ты ехала на три дня с моей семьёй и взяла личное успокоительное?

— Я не клала его специально. Наверное, он остался после дежурства.

Коста садится на край кровати и начинает складывать вещи обратно в косметичку. Делает это с неожиданной аккуратностью. Отдельно закрывает ножницы, чтобы не порезали ткань, собирает резинки, возвращает чай.

— Ты можешь остаться здесь, — говорит он, не поднимая головы. — Можешь отправить меня на диван. Можешь закрыть дверь изнутри и спать одна. Ни моя мать, ни сестра, ни я не будем считать, что ты согласилась на что-то ещё вместе с комнатой.

— Я знаю.

— Хорошо.