Он застёгивает косметичку и ставит рядом с моей сумкой.

— Я приму душ и посижу внизу. Решишь — скажешь.

— Коста.

Он смотрит.

— Останься.

В медовых глазах появляется знакомое тепло. Но он не приближается.

— Спать?

Вопрос простой. Ответ тоже должен быть простым.

У меня не получается.

— Я не знаю, будем ли мы сразу спать. То есть… спать. Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я х-хочу, чтобы ты остался здесь. Со мной. А дальше мы потом разберёмся.

Коста улыбается.

— Вот теперь понял. Останусь. А с остальным разберёмся без семейного совета и твоего объяснения на сорок минут.

Он встаёт, берёт чистую одежду и выходит в душ.

Дверь оставляет открытой.

Решение остаётся у меня.

• • •

Пока Коста внизу, я переодеваюсь в мягкие домашние брюки и тонкую футболку. Потом долго стою у окна.

В темноте горы почти исчезают. Остаются редкие огни на другом склоне, чёрный силуэт хребта и шум реки, который днём терялся за разговорами. Дом постепенно затихает. Хлопает дверь внизу. Кто-то смеётся. Потом слышны шаги Косты на лестнице.

Он входит уже после душа. На нём тёмные домашние брюки и футболка. Волосы влажные, на предплечье висит полотенце. Останавливается у двери.

— Последний шанс отправить меня к родственникам. Дальше они заснут, и мне придётся стучать, а это унизительно.

— Закрой дверь.

Он закрывает.

Не на замок.

Я подхожу и поворачиваю защёлку сама.

Щелчок получается тихим.

Коста перестаёт улыбаться.

В комнате ничего не меняется. Та же кровать, сумки, стул возле стены, свет от маленькой лампы. Меняюсь я — или только впервые не прячусь за тем, что всё произошло случайно.

Я люблю его. От этого не исчезает ни его честность, ни моё понимание, что однажды сегодняшнего дня мне станет мало. Всё остаётся. Но сейчас я не хочу прятать собственное желание за страхом перед завтрашним утром.

— Коста.

Он ждёт.

Сердце бьётся так громко, что, наверное, его слышно внизу.

— Я х-хочу тебя. Сейчас.

Коста подходит.

Не касается. Останавливается вплотную.

— Тогда покажи, котёнок.

Раньше я ждала бы, когда он решит. Сейчас кладу ладони ему на грудь и целую первой.

Коста отвечает сразу, но руки оставляет вдоль тела.

Это почти нечестно. Его губы двигаются жадно, язык проходит по моему, дыхание тяжелеет — а ладони не помогают, не направляют, не забирают у меня ни одного решения.

Я сама поднимаюсь на носки. Сама обхватываю его за шею. Сама прижимаюсь ближе и чувствую, как под мягкой тканью брюк напрягается член.

Коста отрывается от губ.

— Ты начала. Я пока смотрю.

— Это очень… мешает.

— Что именно?

— То, что ты ничего не делаешь.

— Неправда. Я из последних сил не укладываю тебя на кровать. У меня сейчас идёт огромная внутренняя работа.

— Я её не вижу.

— Зато скоро почувствуешь. Но сначала покажи, чего хотела сама.

От этих слов стеснение не исчезает. Оно остаётся горячим на щеках, заставляет пальцы дрожать, сбивает дыхание. Только больше не останавливает.

Я снимаю с него футболку. Коста поднимает руки, помогая, и снова опускает вдоль тела. Передо мной знакомая грудь, сильные плечи, живот, который напрягается под моими пальцами.

Провожу ладонями вниз медленно. Не потому, что боюсь. Хочу почувствовать весь путь.

Коста следит за каждым движением.

— Дальше, котёнок.

Расстёгиваю брюки. Пальцы не слушаются на пуговице, и на секунду хочется отступить, пошутить, объяснить, что я волнуюсь. Коста не торопит. Только смотрит так, что волноваться становится отдельным видом удовольствия.

Брюки опускаются ниже. Под тёмным бельём его возбуждение уже невозможно не замечать.

Я провожу ладонью поверх ткани.

Коста резко втягивает воздух.

— Вот так, — произносит он тихо. — Не спрашивай, правильно ли. Смотри, что со мной делаешь.

Смотрю.

Мышцы живота напряглись. Пальцы сжались. Медовые глаза стали почти тёмными, а на скулах появилось то жёсткое выражение, от которого раньше мне хотелось отойти подальше и одновременно остаться.

Теперь остаюсь.

Сдвигаю бельё и обхватываю его ладонью. Он горячий, тяжёлый, твёрдый. Уже знакомый — и всё равно каждый раз слишком настоящий для спокойного дыхания.

Коста матерится вполголоса.

Я улыбаюсь.

— Нравится?

— Нет, блядь. Я просто стою голый по пояс с твоей рукой на члене и вспоминаю все молитвы сразу.

— Ты сказал, что будешь смотреть.

— Я смотрю. И с каждой секундой сильнее сомневаюсь в собственном решении.

Я двигаю ладонью ещё раз. Медленнее.

Его бёдра подаются навстречу раньше, чем он успевает остановиться.

Вот что я хотела увидеть.

Не красивого опытного мужчину, который всё знает заранее. Косту, у которого из-за меня срывается дыхание.

Толкаю его в грудь.

Не сильно. Он всё равно садится на край кровати, потому что понимает.

Я остаюсь между его коленями.

— Гера, — предупреждает он, когда я наклоняюсь.

— Что?

— Ничего. Просто хочу, чтобы ты знала: моя выдержка уже собрала вещи и уехала обратно во Владикавказ.

Я касаюсь губами головки.

Коста замолкает.

Не надолго.

— Вот какого хуя ты краснеешь так, будто я тебя заставил, если сама только что закрыла дверь, раздела меня и решила добить языком? — говорит он хрипло. — Не отдавай мне эту победу, котёнок. Она твоя.

От его слов становится легче дышать.

Я провожу языком медленнее, потом обхватываю его губами. Ладонь остаётся у основания и двигается вместе со мной. В раздевалке я всё время боялась ошибиться. Сейчас уже знаю его дыхание, движение бёдер, напряжение пальцев на покрывале.

И знаю, что могу остановиться.

Поэтому не останавливаюсь.

Коста запускает пальцы в мои волосы, собирает их на затылке, но не направляет. Просто держит, чтобы видеть лицо.

— Глаза подними.

Я смотрю.

Он выдыхает тяжёлое, длинное ругательство и всё-таки проводит большим пальцем по моей щеке.

— Ты ещё не понимаешь, что делаешь с мужчиной, когда смотришь снизу вот так.

Я отстраняюсь на вдох.

— Понимаю немного больше, чем в прошлый раз.

— Намного больше. В прошлый раз ты проверяла, получится ли. Сейчас, сука, пользуешься результатами исследования.

Я снова наклоняюсь, но Коста удерживает меня за волосы.

Не тянет. Останавливает.

— Хватит.

— Тебе не нравится?

Он поднимает меня одним движением и ставит между своих ног.

— Мне слишком нравится. А я не собираюсь кончить раньше, чем доберусь до женщины, которая сегодня полдня ходила передо мной в моей куртке и делала вид, что горы виноваты во всём происходящем.

Он снимает с меня футболку.

Теперь руки не держит при себе.

Ладони сразу накрывают грудь, сжимают, большие пальцы проходят по соскам. Коста целует живот, мягкий бок, след от резинки на коже. Не оставляет мне времени решить, какой частью тела нужно смущаться первой.

Я расстёгиваю бюстгальтер сама и бросаю рядом. Домашние брюки Коста стягивает вместе с бельём. Мне приходится опереться на его плечи, чтобы переступить через ткань.

Он остаётся сидеть, а я стою перед ним обнажённая.

В первый раз было страшно занимать столько места в его взгляде.

Сейчас я хочу ещё.

Коста разводит мои бёдра ладонями и проводит языком по коже чуть выше колена. Медленно поднимается, целуя внутреннюю сторону бедра. Я сжимаю пальцы на его плечах.

— Коста…

— Тише. Семья внизу.

— Ты сам всегда говоришь громко.

— У меня голос поставлен. А ты сейчас начнёшь заикаться, и внизу сразу поймут, чем мы тут заняты.

Он касается языком влажных складочек, и ноги действительно перестают держать.

Я упираюсь коленом в край кровати. Коста подхватывает под бёдра и укладывает на покрывало, не прекращая ласки. Несколько медленных движений языком — и всё, что я собиралась сказать о тонких стенах, исчезает.