Пальцы сжимаются в его волосах.

Он поднимает голову.

— Вот так держись. Не за покрывало. Оно тебе ничего хорошего не делает.

— Я и не…

Коста снова касается меня языком.

Слова заканчиваются.

Он знает моё тело лучше, чем в первый раз. Не потому, что выучил набор правильных движений. Чувствует каждую реакцию: где я напряглась, когда пытаюсь стать тише, после какого прикосновения бёдра сами подаются навстречу.

Я не лежу неподвижно. Не жду, когда удовольствие со мной случится. Держу его голову, открываюсь сильнее, двигаюсь к губам сама.

Коста замечает.

Отстраняется ровно настолько, чтобы сказать:

— Охуенно. Ещё утром извинялась перед дверью, а сейчас сама прижимаешь меня к себе. Очень последовательный котёнок.

— Не разговаривай.

Он замирает.

Я тоже.

— Что ты сказала?

Щёки горят, но я не забираю пальцы из его волос.

— П-пожалуйста, не разговаривай сейчас.

Улыбка у него становится совершенно неприличной.

— Моя женщина только что приказала мне заткнуться. В доме моего отца. Историческая поездка.

— Коста.

— Молчу.

Он не молчит, конечно. Матерится мне в кожу, когда я выгибаюсь, коротко хвалит, заставляет не прятать движения. Но длинных речей действительно больше нет.

Удовольствие возвращается быстро. Я уже знаю его начало: дрожь в животе, жар, от которого становится трудно держать ноги, желание сжаться и одновременно открыться сильнее.

Коста не даёт мне уйти от ощущения. Обхватывает бёдра, удерживает там, где ему нужно, и продолжает, пока я не закрываю ладонью губы, чтобы не закричать.

Он отводит мою руку.

— Не кусай себя. Дыши.

Я дышу ему в ладонь.

Оргазм проходит по телу медленно, глубоко, без резкого края. Бёдра дрожат у его плеч, пальцы стискивают волосы, а внутри остаётся только тепло и его имя, которое я всё-таки произношу слишком громко.

Коста поднимается надо мной.

— Вот теперь можно разговаривать?

— Не очень.

— Прекрасно. Значит, моя очередь объяснять.

Он целует меня. Я чувствую собственный вкус и не отворачиваюсь. Обхватываю его за шею, прижимаю ближе, провожу ладонью по члену. Коста вздрагивает.

— Я ещё не закончила.

— Блядь, конечно. Зачем мужчине в горах спокойная ночь, если он привёз невролога с планом убийства.

Я улыбаюсь ему в губы.

— У меня нет плана.

— Это и пугает.

Он достаёт презерватив из бокового кармана сумки.

Я смотрю.

— Ты взял их с собой.

— Я взял чистое бельё, зубную щётку и презервативы. Последовательность приоритетов можешь не анализировать.

— Но ты сказал, что ничего не ожидаешь.

— Я ничего от тебя не ждал. Но презервативы всё равно взял. Я не святой, котёнок. Я очень, блядь, надеялся.

Он надевает презерватив, потом ложится рядом и поворачивает меня на бок, спиной к своей груди. Подкладывает руку под шею, вторую проводит по животу и притягивает ближе.

Положение новое. Очень тесное. Его тело окружает меня сзади, дыхание касается затылка, ладонь накрывает грудь. Коста сгибает мою верхнюю ногу и укладывает себе на бедро.

— Удобно?

— Да.

— Не торопись отвечать.

Я прислушиваюсь к себе. Подушка под головой, спина прижата к его груди, бедро лежит на его ноге. Ничего не тянет, не давит.

— Удобно, — повторяю. — И очень… близко.

— В этом весь смысл.

Он входит медленно.

Первое ощущение — плотность. Потом тепло. Коста не двигается, пока я сама не прижимаюсь к нему сильнее и не выдыхаю.

— Вот так, — говорит он у моего уха. — Ты сама закрыла дверь. Сама подошла. Сама меня раздела. Не смей потом рассказывать себе, что просто разрешила мне взять своё. Сегодня ты выбрала меня первой.

Я поворачиваю голову, насколько могу.

— Я знаю.

— Хорошо. Тогда двигайся.

Я отвожу бёдра и возвращаюсь, глубже принимая его в себя. Коста выдыхает мне в шею и сразу перехватывает ритм.

Не резко. Не торопясь.

Каждое движение чувствуется полностью. Он входит сзади, но не оставляет меня одну перед собой. Ладонь с груди скользит вниз, прижимает живот, потом оказывается между бёдер. Вторая рука обхватывает меня поперёк талии.

Я могу только лежать внутри его объятий, двигаться навстречу и слушать, как у самого уха ломается его привычная уверенность.

— Мягкая вся, — говорит Коста, сжимая грудь. — И какого хуя я раньше считал, что мне достаточно увидеть тебя один раз и забыть к утру?

Сердце пропускает удар.

— Ты так считал?

— Котёнок, я вообще много хуйни считал до твоих шортиков. Сейчас не время для исторического обзора.

Пальцы находят чувствительную точку. Я сжимаюсь вокруг него.

Коста стонет и входит глубже.

— Ещё раз.

Я не понимаю, что именно должна повторить, но тело понимает. Поднимаю бедро выше, двигаюсь назад, сжимаю его внутри.

— Вот. Умница. Не лежи тихо. Покажи, как хочешь.

Я показываю.

Не словами. Прижимаюсь ягодицами, веду его ладонь ниже, переплетаю пальцы и сама усиливаю нажим. Коста на секунду останавливается.

— Блядь, Гера.

В его голосе нет насмешки. Только чистое охуевание.

И это делает со мной больше, чем любая похвала.

Он ускоряется. Кровать едва слышно поскрипывает, но дом молчит. За окном шумит река. В темноте нет ни больничных дверей, ни камеры, ни таймера до следующего этажа. Только его тело за моей спиной, рука между ног и голос у самого уха.

Коста говорит долго, грязно и так точно, что каждое слово будто касается отдельно. Обещает, что запомнит, как я сама потянулась к нему. Рассказывает, что сделает, когда мы вернёмся домой и между нашей кроватью и его семьёй не будет одного лестничного пролёта. Матерится, когда я двигаюсь навстречу слишком смело, и тут же требует повторить.

Я повторяю.

Удовольствие снова поднимается — уже острее. Коста чувствует, прижимает пальцы сильнее и не меняет ритм.

— Не уходи от меня. Вот здесь оставайся.

Я и не ухожу.

Второй оргазм накрывает вместе с глубоким толчком. Я прижимаюсь затылком к его плечу, сжимаю его пальцы своими и теряю дыхание.

Коста продолжает двигаться медленнее, удерживая меня, пока дрожь не становится мягче. Потом снимает мою ногу со своего бедра и вместе со мной перекатывается вперёд. Я оказываюсь на животе, он — сверху, всё ещё внутри.

Коста подтягивает под мои бёдра край покрывала, чуть приподнимая таз. Ладонью опирается рядом с моей головой, не наваливаясь всем весом.

Теперь каждое движение глубже.

Я поворачиваю лицо к нему. Коста целует висок, щёку, находит губы и двигается жёстче — без прежней осторожности, но всё ещё чувствуя каждую мою реакцию.

Мне хорошо. Не правильно, не достаточно, не так, как должно быть.

Просто хорошо.

Я цепляюсь пальцами за его предплечье и двигаюсь навстречу. Коста произносит моё имя сквозь зубы. Ритм сбивается. Ещё несколько глубоких толчков — и он замирает, прижимаясь ко мне всем телом, но удерживая вес на руках.

Несколько секунд мы не говорим.

Потом Коста осторожно выходит, снимает презерватив и уходит в маленькую ванную при комнате. Возвращается с водой и полотенцем.

— Не вставай.

— Я могу сама.

— Можешь. Но сегодня сама уже достаточно поработала. Лежи.

Он помогает мне привести себя в порядок, укрывает, ложится рядом и подтягивает к себе. Я устраиваюсь головой у него на груди.

Сердце бьётся быстро.

Не только после секса.

Коста проводит ладонью по моей спине.

— О чём думаешь?

— О том, что внизу твоя семья.

— Поздно. Они были там весь процесс.

Я прячу лицо у него на груди.

— Не говори так.

— Хорошо. Сделаем вид, что после щелчка замка все внезапно потеряли слух и жизненный опыт.

— Мы были тихо.

— Ты — почти. Я собой горжусь меньше.

Я ударяю его ладонью по груди. Он ловит руку и целует пальцы.

— Не переживай. В этой семье уважают частную жизнь. Просто обсуждают её коллективно.