— Это не помогает.

— Тогда думай о горах.

Я закрываю глаза.

Горы никуда не исчезли. Стоят за окном, огромные и тёмные. Но теперь внутри громче другое.

Я люблю мужчину, который обнимает меня после секса, спорит с техникой, кормит, ловит и сегодня весь день держал меня рядом.

И именно поэтому его «сегодня» больше не кажется мне достаточным.

Она делает его невыносимо ясным.

• • •

Просыпаюсь от света.

Он проходит сквозь неплотные шторы, ложится на стену и на руку Косты у меня на животе. Ночью я уснула в его объятиях. Утром ничего не изменилось: грудь прижата к моей спине, колено лежит между моими ногами, дыхание касается волос.

Я не двигаюсь.

Несколько минут можно не думать, что внизу его семья, что моя одежда разбросана по комнате и что вчера я сама закрыла дверь.

— Если продолжишь так напряжённо притворяться спящей, у тебя заболит шея, — говорит Коста.

— Ты давно не спишь?

— Достаточно, чтобы понять: ты уже мысленно оделась, поздоровалась со всеми и умерла за завтраком.

Я переворачиваюсь к нему.

— Я не умерла.

— Пока мы наверху.

Он целует меня медленно, ещё сонно, и ладонь на талии сжимается сильнее. Тело отзывается сразу — тёплой тяжестью внизу живота, дрожью, желанием придвинуться ближе.

Коста чувствует и улыбается мне в губы.

— Нет, котёнок. Если начнём, моя мать сама поднимется выяснять, почему её сырники остывают.

— Она не станет.

— Ты плохо знаешь женщин моей семьи.

Он всё-таки целует ещё раз. Коротко, но после него мысль об остывших сырниках перестаёт казаться угрозой.

Потом встаёт первым и подаёт мне свою футболку.

— Надень.

— У меня есть моя.

— Твоя лежит возле двери. Если пойдёшь за ней голая, завтрак окончательно сорвётся.

Я забираю футболку и жду, пока он отвернётся.

Коста не отворачивается.

— Ты серьёзно?

— Я уважаю твою стеснительность, но всю ночь провёл внутри тебя. Утром она выглядит немного формальной.

— Это не значит, что я теперь должна спокойно раздеваться при тебе всегда.

— Не должна. Но можешь. Я, если что, возражать не буду ни сегодня, ни в обозримом будущем.

Натягиваю футболку через голову и уже под ней нахожу бельё. Коста наблюдает с выражением человека, которому показали фокус и отказались объяснить секрет.

— Ты сейчас оделась, не показав мне ничего нового.

— Да.

— Жестокая женщина.

— У тебя было достаточно времени ночью.

Он замирает, потом медленно улыбается.

— Вот это сейчас сказала моя заикающаяся булочка, которая вчера извинилась перед машиной?

Я быстро натягиваю мягкие брюки.

— Я не твоя булочка.

— Хорошо. Спускайся, чужая булочка. Посмотрим, поверит ли тебе семья.

За столом уже все.

Разговор на секунду обрывается, когда мы входим вместе. Не полностью. Отец Косты продолжает размешивать сахар, дядя — резать хлеб, мать — раскладывать сырники. Только сестра смотрит сначала на меня, потом на футболку Косты, которая заканчивается на середине бёдер, и молча придвигает ко мне тарелку.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает с такой серьёзностью, что становится ещё хуже.

Коста садится рядом.

— Если кому-то хочется что-нибудь сказать, сначала вспомните, что я знаю семейные тайны всех присутствующих.

— Мы молчим, — отвечает отец.

— Папа, от вашего молчания у неё сейчас загорятся волосы.

Мать ставит передо мной сметану.

— Ешь, Герочка. На свежем воздухе нужно хорошо завтракать.

Никто не спрашивает, почему я в его футболке. От этого краснею ещё сильнее.

Разговор постепенно возвращается. Обсуждают дорогу, погоду и следующую поездку. Мать Косты считает, что в октябре здесь будет особенно красиво, и спрашивает:

— Гера, в следующий раз тоже поедешь?

Я ещё не успеваю проглотить кусочек сырника.

— Поедет, — отвечает Коста.

Все смотрят на него.

Он смотрит на меня.

— Блядь.

Сестра кладёт вилку.

— Долго продержался.

— Я хотел сказать, что она поедет, если захочет.

— Но сказал без этой малозначительной части, — замечает отец.

Коста проводит ладонью по лицу.

— Котёнок, я снова охуел. Исправляюсь. В октябре поедешь с нами, если захочешь?

В его голосе есть раздражение — только на самого себя. И что-то ещё. Уверенность, что в октябре я всё ещё буду рядом.

— Поеду, — отвечаю я.

Улыбка появляется сразу.

Он под столом кладёт ладонь мне на колено. Просто держит, пока мать добавляет мне ещё один сырник, а сестра объявляет, что теперь будет фиксировать каждую официальную попытку брата спрашивать разрешение.

После завтрака Косте звонят.

Он смотрит на экран, и пальцы на моём колене на секунду замирают.

— Я выйду.

Имя я не вижу. Узнаю позже, когда иду наверх за свитером и слышу его голос с открытой веранды.

— Лика, нет.

Я останавливаюсь на лестнице.

Подслушивать нельзя. Спуститься обратно — значит пройти мимо двери и всё равно услышать.

— Потому что не хочу приезжать, — говорит Коста. После паузы добавляет: — Ты здесь ни при чём. Я просто не хочу.

У меня внутри становится легче.

Слишком рано.

— Не знаю, что будет потом. Сегодня ответ — нет.

Тишина длится несколько секунд.

— Нет, я никого не обманываю. Гера знает, какой я. Не жди меня. Если захочу — позвоню сам.

Он отключается.

Я успеваю подняться ещё на две ступеньки прежде, чем дверь веранды открывается.

— Слышала? — спрашивает Коста.

Лгать бессмысленно.

— Да.

Он подходит ближе, но не касается.

— Я мог бы сказать, что между нами давно ничего нет. Это было бы удобно и пиздёж. Сегодня я не хочу к ней. Вчера не хотел. Все эти дни — тоже. Что будет потом, не знаю.

От честности должно становиться проще.

Мне не становится.

— Я понимаю.

— Нет. Ты сейчас опять собираешься понять меня так хорошо, что самой станет больно.

Он берёт меня за подбородок и поднимает лицо.

— Не надо делать вид, что тебе всё равно.

— Я не делаю. Мне больно.

У него напрягается челюсть.

— Знаю.

Вот она — та самая правда, которую я знала до поездки, до его семьи, до комнаты и утра в его футболке.

Только ночью она лежала где-то далеко, за горами.

Теперь стоит между нами.

Коста проводит большим пальцем по моей щеке.

— Я не поеду к ней сегодня.

— Я услышала.

Сегодня.

Он не врёт. Не прячет телефон. Не делает из меня глупую девочку, которую можно успокоить правильными словами.

И всё равно одного честного «сегодня» мне уже мало.

— Я возьму свитер, — говорю я.

Коста отпускает.

Оставшийся день проходит хорошо. Именно это оказывается труднее всего.

Мы гуляем по дороге над долиной. Сестра фотографирует нас, пока Коста пытается вытащить из моих волос сухую травинку. Его мать учит меня заворачивать начинку в тесто и хвалит слишком щедро. Отец вечером разливает чай и рассказывает историю, которую все, кроме меня, слышали много раз.

Коста остаётся рядом.

Не давит. Не требует разговора. Только иногда касается поясницы, подаёт руку на ступеньках и смотрит так, будто понял больше, чем я сказала.

В понедельник после обеда мы уезжаем.

Горы медленно отступают за окнами. Его сестра на этот раз едет с родителями, и в машине тихо. Коста держит руль одной рукой. Вторую кладёт между нами ладонью вверх.

Я смотрю несколько секунд, потом вкладываю свою.

Это не решение.

Просто я всё ещё люблю его.

Телефон Косты подключён к машине. Сообщение появляется на экране над панелью, когда до города остаётся меньше получаса.

Рита: «Финальное мероприятие подтвердили на четверг, в одиннадцать. Гера после ночного дежурства, но Наталья Андреевна сказала, что к десяти её отпустят. Текст пришлю вечером».

Коста читает и медленно убирает ногу с газа.

— Кто, блядь, опять подтвердил тебя без тебя?