Последнее слово произносится почти без голоса.

Коста наклоняется и целует так, словно ждал именно этих слов.

— Умничка доктор.

Шорох упаковки звучит в тихой комнате удивительно громко.

Коста надевает презерватив, возвращается между моих ног и подхватывает одну под колено. Прижимает к себе, открывая шире, и останавливается у самого входа.

— На меня смотри.

Я смотрю.

Он входит медленно, понемногу, давая телу привыкнуть к каждому новому ощущению и оставаясь так близко, что каждый мой вдох рассыпается между нашими губами.

Плотнота пугает и тут же оказывается именно тем, чего я хотела. Я цепляюсь за его плечи, вслушиваюсь в себя и впервые не стараюсь показать, что всё уже хорошо.

Дышу.

Жду.

И когда тело перестаёт сопротивляться новому ощущению, сама двигаю бёдрами.

Коста входит глубже.

Звук срывается с губ раньше, чем я успеваю его спрятать.

— Вот так, — говорит Коста у самых губ. — Котёнок, какая же ты узенькая.

Первые движения медленные. Он выходит почти полностью и возвращается, давая привыкнуть к каждому толчку. Одна рука удерживает бедро, пальцы другой вплетаются в волосы. Я чувствую его везде: внутри, на коже, в тяжёлом дыхании, которое он уже не пытается скрыть.

Я не сравниваю. Не оцениваю. Не проверяю, достаточно ли хорошо и правильно ли я двигаюсь навстречу.

Я просто хочу его ещё.

Поднимаю бёдра в такт. Коста матерится мне в шею, подхватывает под поясницу и внезапно замирает.

— Держись за меня.

Я только успеваю обхватить его за шею.

Коста переворачивается на спину, не выходя из меня. Я оказываюсь сверху — колени по обе стороны от его бёдер, ладони упираются в грудь, волосы падают на лицо.

В таком положении он входит ещё глубже.

Я замираю.

— Коста, я не… я не знаю, как.

Его ладони ложатся на мои бёдра.

— И не надо. Делаешь только то, что я говорю. Сядь ровно. Руки оставь на мне.

Я выпрямляюсь.

Его взгляд проходит по моему телу снизу вверх, и того, как он смотрит, хватает, чтобы я снова забыла о неловкости.

— Теперь двигайся. Медленно. Я тебя держу.

Первое движение почти незаметное. Я не поднимаюсь — только качаю бёдрами, привыкая к новому углу. Коста ведёт меня ладонями, не позволяя ни поспешить, ни отстраниться.

Коста сжимает бёдра сильнее.

— Ещё.

Я повторяю.

Он выдыхает сквозь зубы, и в этом звуке столько удовольствия, что я поднимаюсь выше и опускаюсь на него смелее.

— Блядь, Гера. Вот так.

Слова проходят сквозь меня жаром.

Я больше не пытаюсь сделать всё правильно. Просто разглядываю его без спешки и знаю: мышцы напрягаются под моими ладонями из-за меня. Дыхание срывается из-за меня. И каждое матерное слово тоже моё.

Я начинаю двигаться быстрее.

Коста даёт мне несколько движений, а потом его пальцы впиваются в мои бёдра.

— Не спеши, котёнок. Ритм держу я.

Одна его ладонь остаётся на бедре, вторая скользит между нами. Большой палец касается клитора, и я теряю ритм.

Коста удерживает ритм за меня.

Он продолжает двигать мои бёдра, каждый раз опуская на себя ровно так, как нужно моему телу, и не даёт спрятать ни одного звука.

Напряжение в животе затягивается тугим узлом. Ноги дрожат. Пальцы соскальзывают с его груди.

— К-коста…

— Знаю. Ещё, котёнок. На меня смотри.

Его большой палец сильнее прижимается к самой чувствительной точке.

— Вот так. Кончай моя сладкая.

Я смотрю.

Медовые глаза почти тёмные. Челюсть напряжена. Он сам давно уже не спокоен, но держит меня так уверенно, будто во всём мире сейчас есть только моё удовольствие и его руки.

Оргазм накрывает так резко, что я теряю опору.

Тело сжимается вокруг него, дрожь проходит от живота до коленей, а Коста не останавливает мои бёдра, пока последняя волна не отпускает меня.

Я ещё не успеваю вернуться в тело, когда Коста садится, прижимает меня к груди и целует долго, жадно, почти грубо.

— Теперь моя очередь.

Он обхватывает меня за талию и переворачивает на спину, всё ещё оставаясь внутри. Одной рукой собирает мои запястья над головой, вторую подводит под бедро и входит сильнее.

После оргазма каждый толчок отзывается острее. Жёстче. Глубже. Меня ещё трясёт, а Коста уже больше не сдерживается.

Он матерится мне в губы, удерживает там, где ему нужно, и двигается так, как сначала только обещал его голос. Под моими ладонями напрягается его спина, дыхание рвётся, контроль трещит вместе с кроватью. Коста ведёт меня, но его самого уже тоже несёт.

— Гера. Глаза.

Я открываю глаза.

Коста смотрит прямо. Без улыбки, без привычной насмешки — с таким желанием, что у меня снова сводит живот.

От этого мне не страшно.

Мне хорошо.

Его движения сбиваются. Ещё два глубоких толчка — и Коста напрягается всем телом, кончая с моим именем на выдохе.

Несколько секунд мы лежим неподвижно.

Его вес распределён на руках, но я всё равно чувствую его всем телом. Не хочу, чтобы он отстранялся.

Обхватываю его крепче.

Коста открывает глаза.

— Вот теперь можешь составить список замечаний. Только учти: повторная проверка обязательна.

Я начинаю смеяться. Тихо, прямо ему в плечо.

Смех после секса кажется вещью, про которую мне раньше никто не рассказал.

Коста целует меня в висок, осторожно выходит и уходит в ванную. Возвращается быстро — уже без презерватива, с влажным полотенцем и стаканом воды. Помогает мне привести себя в порядок так естественно, что я не успеваю смутиться до конца. Потом ложится рядом и притягивает к себе.

Я пью воду, положив голову ему на грудь.

Сердце всё ещё бьётся быстро.

— Значит, я не… — начинаю и останавливаюсь.

Коста гладит ладонью мою спину.

— Не заканчивай эту фразу. И не тащи в мою постель чужой приговор. Его здесь не было. Здесь были мы с тобой. Мне этого достаточно.

В его «достаточно» нет лжи.

Моё тело ещё помнит каждое движение, и впервые мне не хочется смотреть на себя чужими глазами.

Со мной ничего не произошло внезапно. Я не починилась и не стала другой женщиной.

Я просто хотела Косту.

И он услышал.

• • •

Подушка лежит у стены.

Я замечаю её, когда Коста возвращается с кухни с тарелкой нарезанного сыра, поднимаю и расправляю примятый угол.

— Даже не начинай, — предупреждает Коста. — В этой квартире мебель получает от тебя больше уважения, чем мужчина, который, между прочим, только что очень старался.

— Я сказала тебе спасибо.

— Один раз. А подушку ты уже гладишь. Начинаю ревновать к предметам интерьера.

Я укладываю подушку на место и снова забираюсь под покрывало. Коста садится рядом и кормит меня сыром, потому что тарелку почему-то держит у себя.

После близости я ожидала неловкой тишины. Или торопливого сна. Или необходимости доказать, что всё прошло хорошо и я не жалею.

Коста не даёт ни одному ожиданию сбыться.

Он говорит.

О том, что моя кровать скрипит на честном слове. О том, что коробки у стены пора разобрать, иначе однажды он в темноте погибнет под книгами по неврологии. О том, что большой футболке придётся оформить официальный отпуск, потому что свою функцию она окончательно провалила.

Я слушаю, касаюсь пальцами его груди и постепенно понимаю: он тоже остаётся.

Не навсегда.

Сегодня.

Телефон на тумбе подаёт сигнал рабочего чата. На экране успевает появиться: «Коллеги, кто сможет взять пятничную ночь?»

Я автоматически тянусь к аппарату.

— Я могу. У меня в субботу только…

Коста перехватывает телефон раньше.

— Даже не думай.

— Я только отвечу, что могу.

— Нихуя ты сегодня больше не можешь. Если после меня у тебя остались силы на пятничную ночь, значит, я слишком рано остановился. Телефон сюда.

— Но там, возможно, действительно некому…

— Ты даже не знаешь, кого просят заменить.

Смотрю на погасший экран. Он прав. В сообщении нет ни фамилии, ни причины, ни отделения — только привычный призыв к тому, кто первым согласится.