История изменений отвечает на один вопрос и подкидывает три новых.

Строку с субботней сменой добавили в понедельник утром. Просьбу о подмене отправили во вторник. В графе редактора вместо фамилии стоит общая учётная запись отделения.

Охуительно.

Кто-то не просто решил, что Гера согласится. Кто-то заранее вписал её согласие, а потом задал вопрос, на который ответ уже не требовался.

Открываю наш диалог и отправляю ей два снимка экрана. Следом пишу:

«Ты это согласовывала?»

Ответ приходит почти сразу.

«Нет. Я впервые увидела просьбу вчера. Возможно, Наталья Андреевна перенесла дату по ошибке, когда исправляла график. Я сейчас уточню. Только, пожалуйста, не звони никому раньше меня. Я сама».

Последние два слова Гера ставит отдельным сообщением.

Сама.

Убираю телефон на стол и не звоню.

Очень хочется. У меня уже готова прекрасная речь про календарь, причинно-следственные связи и ебучую машину времени, которой, судя по графику, обеспечили одну неврологию. Но вчера Гера сама выбрала смену, сама обозначила границы и только потом разрешила мне открыть ебало.

Сегодня разрешения нет.

Значит, молчу.

Через несколько минут в рабочем чате появляется её сообщение. Не извинение. Не осторожное «возможно, произошла путаница». Гера пишет, что устного согласия на субботнюю ночь не давала, просит убрать её фамилию до обсуждения подмены и отдельно просит больше не указывать согласование до её ответа.

Три предложения. Ни одного «простите».

Котёнок, блядь, отрастил когти.

Я ставлю под сообщением короткое «принято», чтобы у любого желающего снова переписать прошлое остался свидетель с прекрасной памятью и отвратительным характером. Больше ничего не добавляю.

Уже подвиг.

К обеду спускаюсь на этаж ниже передать заключение по пациенту и нахожу Геру в смотровой. Дверь открыта. Внутри сидит молодая женщина, ладонью придерживает левую сторону шеи. Рядом Сергей Павлович, один из самых опытных врачей отделения, листает результаты обследований с лицом человека, который уже всё решил.

Гера стоит у выключателя и просит приглушить свет.

— У неё обычная мигрень, — говорит Сергей Павлович. — Боль, тошнота, свет раздражает. Зрачки у людей бывают разными.

— Бывают, — спокойно отвечает Гера. — Но слева зрачок уже, и в полумраке разница стала заметнее. Левое веко немного опущено. Вместе с новой односторонней болью в шее это похоже на частичный синдром Горнера.

Ни одного лишнего движения. Ни одного сломанного слога.

— Неврологического дефицита сейчас нет.

— Сейчас нет. Утром у неё на несколько минут онемела правая кисть, и она не смогла удержать чашку. Я не утверждаю, что это диссекция внутренней сонной артерии. Я говорю, что мы не можем закончить осмотр, пока её не исключили. Нужна срочная КТ-ангиография сосудов головы и шеи.

Сергей Павлович смотрит на неё поверх очков.

Гера не повышает голос и не отводит глаз.

Вот эта женщина вчера краснела, потому что положила руки мне на грудь. Сейчас она мягким голосом не оставляет более опытному врачу ни одной приличной возможности отмахнуться от опасного сочетания симптомов.

И я, оказывается, горжусь.

Не просто хочу снова раздвинуть ей ноги. Не просто помню, как она стонала, прижимая пятки к моей спине. Стою в коридоре с папкой под мышкой и горжусь чужой, вообще-то, женщиной так, будто имею к её упрямству хоть какое-то отношение.

Вот ещё одна хуета, которой не было в моих планах.

Сергей Павлович перечитывает запись, ещё раз смотрит на пациентку и кивает медсестре:

— Оформляйте ангиографию.

Только когда женщину увозят, Гера замечает меня в дверях.

Профессиональная уверенность остаётся на месте. Краснеют только щёки.

— Ты давно здесь?

— Достаточно, чтобы понять: мягкая ты ровно до тех пор, пока кто-нибудь не пытается выписать пациентку, не проверив сосуды.

— Я не была жёсткой. Я просто… там сочетание признаков. Если боль новая и с этой же стороны птоз и миоз, это нельзя объяснить только мигренью.

— Чудо, я тебя хвалю. Не надо срочно выдавать мне клиническое обоснование собственной охуенности.

Она поправляет край халата и всё-таки улыбается.

Позже ангиография подтверждает её подозрение. Пациентку госпитализируют, а Гера выходит из ординаторской с тем же лицом, с каким утром написала в чат своё первое нормальное «нет».

Я встречаю её у окна.

— График исправили, — говорит она первой. — Наталья Андреевна сказала, что строку перенесли из старого черновика и не проверили дату. Я попросила показать, откуда она появилась. Старого черновика с моей фамилией не нашли.

— Потому что его, скорее всего, не было.

— Скорее всего. Она убрала смену и обещала выяснить, кто правил файл. И я справилась сама.

Последнюю фразу Гера произносит мягко, но мне она предназначена точнее любого укола.

— Справилась.

— Поэтому не спасай меня каждый раз, пожалуйста. Я знаю, что иногда долго объясняю и что мне трудно отказать. Но если ты всё время будешь входить раньше, чем я успею сказать сама, я так и не научусь. И ещё… помощь — это почти единственное место, где я обычно не чувствую себя неловкой. Когда человеку что-то нужно, я понимаю, что делать. Посмотреть пациента. Выйти на смену. Подменить. Ответить. А когда нужно сказать, что я не буду, мне кажется, будто я делаю человеку хуже специально. Я понимаю, что это не совсем разумно. Просто у меня это не выключается от одной хорошей речи, даже если речь была очень громкая и с большим количеством… слов.

Мат она не произносит даже в пересказе моего мата.

Вместо этого стоит передо мной с огромными голубыми глазами и объясняет, почему собственное удобство для неё звучит почти как чужая боль.

— Я не собираюсь делать из тебя женщину, которая посылает всех нахуй до завтрака, — отвечаю я. — Во-первых, больница не переживёт двух таких сотрудников. Во-вторых, я не собираюсь тебя переделывать. Мне нравится, что ты помогаешь. Не нравится, когда чужие люди называют твою помощь своей до того, как ты открыла рот. Хочешь — согласишься. Хочешь — откажешься. Но вписать твоё «да» до вопроса — уже не доброта, а охуевшая попытка распоряжаться тобой. Меня такое бесит независимо от того, чья фамилия стоит в строке.

Гера слушает внимательно. Потом чуть наклоняет голову.

— Независимо?

— Не цепляйся к редким благородным формулировкам, котёнок. Конечно, с твоей фамилией бесит сильнее.

Она краснеет, но не прячет улыбку.

— Хорошо. Тогда в следующий раз сначала дай мне попробовать самой.

— Уже дал. Я полчаса молчал. У меня, возможно, начались необратимые изменения личности.

— Двадцать три минуты.

— Ты считала?

— Я отправила тебе сообщение в девять двенадцать, а график исправили в девять тридцать пять.

— Вот поэтому с неврологами нельзя красиво преувеличить. Сразу достают точное время и портят мужчине легенду.

Гера смеётся. Тихо, тепло, совершенно не похоже на женщину, которая несколько часов назад заставила опытного врача изменить решение одним спокойным «мы не можем закончить осмотр».

Контраст действует на меня хуже серых шорт.

Я хочу её в халате, без халата, уверенную у постели пациента и всю красную на моём члене. Хочу услышать, как этот спокойный голос снова ломается на моём имени. Хочу закончить то, что вчера остановила операционная.

А ещё вечером ко мне должна приехать Лика.

Я написал ей после утреннего сообщения. Коротко: «Сегодня после десяти. Если не передумала».

Лика ответила: «Не передумала. Но ты мне должен очень убедительное объяснение».

Объяснение у меня простое. Несколько дней я не трахался вообще, потому что вместо привычных женщин зациклился на одной мягкой неврологической катастрофе. Сегодня эта хуета закончится. Я проведу вечер с Ликой, верну жизнь в нормальный рабочий режим и перестану смотреть на дверь Гериной комнаты как на единственный вход в рай.