План прекрасный.

Он разваливается ещё до конца смены.

Возле общего принтера лежит лист, исписанный знакомым аккуратным почерком. Я беру его только потому, что сверху крупно написано: «После смены».

Чтобы не передумать

Дождаться конца его смены.

Найти Косту одного и закрыть дверь.

Сказать сразу: «Сегодня я хочу сама».

Не объяснять про благодарность и его правила.

Опуститься перед ним на колени раньше, чем испугаюсь.

Если он замолчит — не пугаться и не убегать.

Внизу: «Не извиняться».

— Коста!

Гера появляется из-за угла, видит лист в моей руке и застывает.

Краснеет не постепенно. Сразу вся — щёки, уши, шея, даже полоска кожи над воротом скраба.

Подходит, выдёргивает бумагу и складывает пополам.

— Это не то, что ты подумал.

— Я дочитал до «опуститься перед ним на колени». Версий у меня осталось немного.

— Это был личный список.

— Моё имя стоит во второй строке, котёнок. Я заинтересованная сторона.

Она выдёргивает лист из моей руки и складывает пополам.

— Ты не должен был читать.

— Ты не должна была оставлять его на крышке общего принтера. Ещё немного — и неврология провела бы утреннее обсуждение твоих планов на мои штаны.

Она закрывает глаза.

— Забудь.

— Уже поздно. Я представил.

Гера открывает губы, закрывает и уходит так быстро, что край халата цепляется за ручку двери. Она дёргается назад, тихо извиняется перед ручкой и только потом скрывается в коридоре.

Представил, блядь, слишком хорошо.

Лика приезжает в десять.

До десяти ещё четыре часа.

После строчки про колени — пиздец каких длинных.

• • •

В резервную раздевалку за операционным блоком захожу уже после передачи смены. Здесь два ряда узких шкафчиков, длинная лавка и дверь с обычной защёлкой. Вечером помещение пустует: дежурные давно переоделись, дневные ушли, следующий поток появится только утром.

Я успеваю снять халат и открыть шкафчик.

Дверь за спиной закрывается.

Щёлкает защёлка.

Оборачиваюсь.

Гера стоит у двери без халата, в тёмно-синем скрабе. В одной руке смятый лист. В другой — сложенное вдвое чистое полотенце из комнаты отдыха.

Подготовилась. Даже о собственных коленях подумала.

Щёки уже розовые, дыхание чуть быстрее обычного, но не уходит.

— Значит, не передумала.

Гера качает головой.

— Нет.

— Тогда скажи, зачем пришла. Не по списку. Своими словами.

Она подходит. На полпути едва не разворачивается, но останавливается передо мной и поднимает лицо.

— То, что я сейчас хочу сделать, не означает, что мне стали подходить твои правила. И не означает, что я возвращаю тебе… то, что было вчера. Это не благодарность и не обязанность. Я просто всё время принимаю твоё желание как что-то огромное, готовое и уверенное, а своё — как ошибку, которую нужно долго проверять. Мне хочется хотя бы один раз не ждать, пока ты решишь, что будет дальше. И понять, могу ли я тоже… повлиять на тебя. Не только случайно задеть или остаться в лифте, а специально.

Господи, блядь.

Я собирался трахнуть Лику, чтобы доказать себе, что прежняя жизнь никуда не делась. А котёнок пришёл в закрытую раздевалку с полотенцем и намерением проверить, способен ли Коста Котаев потерять контроль.

Способен.

Уже.

— Посмотри на меня, Гера.

Она смотрит.

— Если пришла расплачиваться за вчерашнее — разворачивайся и открывай дверь. Мне оплата не нужна. Если сама хочешь — вставай на колени. Не знаешь как — научу. Проверять тебя я не буду.

Гера сглатывает. Потом кладёт полотенце на лавку и обеими ладонями берётся за край моего скраба.

— Я хочу сама.

Вот теперь можно перестать быть хорошим человеком.

Не двигаюсь.

Это сложнее, чем кажется. Вся моя нормальная мужская природа требует прижать её к шкафчикам, забраться руками под форму и показать, что именно она сделала одним тихим «хочу». Но сегодня её план. Её закрытая дверь. Её пальцы, которые поднимают край моего скраба и на секунду останавливаются на животе.

Гера проводит ладонями выше, по груди. Дыхание у неё сбивается так, будто раздевают сейчас её.

Пытается снять мой бейдж. Зажим выскальзывает, карточка падает, ударяется о лавку и уезжает под соседний шкафчик.

Она закрывает глаза.

— Я потом достану.

— По хуй. Продолжай уничтожать врача.

— Я не уничтожаю.

— Котёнок, ты пришла сюда по письменному плану. Не обесценивай организационную работу.

Она смеётся одним коротким нервным выдохом. Напряжение отпускает плечи, но не пальцы. Стягивает с меня верх, складывает на край лавки и смотрит на голую грудь так внимательно, что кожа под её взглядом становится чувствительнее.

Потом касается губами ключицы.

Осторожно. Почти невесомо.

Следующий поцелуй ложится ниже. Я упираюсь ладонями в край шкафчика за спиной, чтобы не схватить её раньше времени.

— Ты всегда такой… напряжённый? — спрашивает она, проводя пальцами по животу.

— Нет. Это ты меня довела. Руку ниже, котёночек.

Гера вспыхивает до самых ушей.

Но руку ведёт.

Медленно проходит кончиками пальцев по животу, добирается до шнурка и принимается развязывать. Со второй попытки. На первой пальцы путаются, и она сердито поджимает губы, будто это узел виноват в том, что руки у неё дрожат.

Я не помогаю.

Стою, смотрю и охуеваю от того, что моя тихая, краснеющая от одного грязного слова Гера сама стягивает узел на моих брюках. Не потому, что я прижал, уговорил или довёл поцелуями до состояния, в котором думать уже нечем. Она весь день собиралась с духом, заперла дверь и теперь делает именно то, за чем пришла.

Шнурок наконец поддаётся.

Её ладонь ложится на член поверх белья.

— Блядь.

Вылетает вслух, громко и совершенно бездарно. Никакого тебе остроумия, Котаев. Одна честная реакция организма.

Несколько дней я какого-то хуя вообще не трахался. Впервые не из-за дежурств, температуры или отсутствия желающих. Просто ни одна женщина не вызывала желания снять штаны, и я ещё умудрялся не задавать себе очевидный вопрос.

Теперь ответ стоит передо мной, красный до ушей, и осторожно проводит ладонью от основания вверх.

Вот же пиздец.

Котёнок лишил меня секса, ни разу не попросив об этом, а теперь одним прикосновением возвращает всё желание разом.

Гера вздрагивает от моего мата, но ладонь не убирает. Только поднимает глаза.

— Т-так?

— Ещё два таких движения — и на колени ты встать не успеешь.

Щёки у неё становятся ещё ярче, зато во взгляде появляется что-то новое. Маленькое, тёплое, почти неверящее удовольствие.

Ей понравилось.

Понравилось, что это я выругался из-за её руки. Что у меня напрягся живот, сбилось дыхание и закончились красивые слова. Понравилось увидеть, что она может сделать со мной намеренно.

Гера повторяет движение.

Сука.

Накрываю её запястье ладонью, останавливаю.

— Полотенце на пол.

Она послушно расстилает его между моих ног. Я сажусь на лавку, спиной к шкафчикам, развожу колени и смотрю на неё.

— Иди сюда.

Гера сглатывает.

Не спорит, не принимается снова объяснять, что это ничего не меняет, и не прячет испуганные глаза. Просто опускается коленями на сложенное полотенце и оказывается передо мной — в тёмно-синем скрабе, со сбившимся дыханием и таким румянцем, будто мы не заперты в пустой раздевалке, а всё отделение собралось посмотреть, как она исполняет собственный план.