Смотрю на неё.

— Потому что ты до сих пор идёшь не в ту сторону.

Она останавливается, разворачивается и чуть не сталкивается с санитаром.

Вот теперь котёнок вернулся.

• • •

Рита встречает нас в маленькой съёмочной комнате с лицом человека, который уже пожалел о медицине, рекламе и личном знакомстве с Котаевым.

— Сегодня два ролика. Коротких, — объявляет она. — У нас остаётся пять, снимем хотя бы два. Текст вы знаете. Без импровизации, споров, спасения мебели и внезапной клинической практики в кадре.

— Пациентов и мебель ты убрала. На чём теперь держаться искусству?

— На утверждённом сценарии. Встаньте на метки.

Гера занимает свою сразу. Я — соседнюю. Оператор смотрит в монитор и просит нас встать ближе. Делаю шаг, и котёнок ровно в ту же секунду отползает на полшага.

Синхронность охуительная. Направление подкачало.

— Стоять, Чудо. Ты от меня уже на целого невролога отошла.

— Я не ухожу. Я просто решила, что для информационного ролика необязательно стоять настолько близко. Особенно после того, что ты сказал в коридоре. Это не претензия. Я понимаю, что ты всегда так разговариваешь, просто расстояние помогает мне сосредоточиться на тексте, а не на том, что именно ты имел в виду под…

— Всё, — останавливаю её. — Не сдавай пресс-службе мою порнографию бесплатно.

Оператор давится смешком. Рита медленно прикрывает глаза.

— Я не хочу знать, — говорит она. — Мне нужен один приличный дубль. Коста, подойди. Гера, останься на месте.

На этот раз подхожу сам и оставляю между нашими плечами пол-ладони. Не касаюсь. Гера замечает расстояние, выдыхает и кивает оператору.

Запись начинается.

Она говорит первой. Спокойно, ясно, без единой запинки. Я вступаю по тексту, не перебиваю и не добавляю ни одного слова от себя. Мы заканчиваем с первого раза.

В комнате на секунду становится тихо.

— Можете же, — выдыхает Рита. — Не разбегайтесь. Сейчас переставим свет для второго.

Гера смотрит на меня с подозрением.

— Ты ни разу меня не перебил. И ничего не добавил.

— Я вообще многое умею ртом. Перебивать — самое скучное.

Краснеет от ключиц до ушей. Красиво, сука.

— Ты специально говоришь так, чтобы я не знала, что отвечать.

— Не отвечай. Я не для беседы это сказал. Красней дальше, тебе идёт.

Рита зовёт оператора к монитору за перегородкой, ассистент уносит стойку со светом в соседнюю комнату. На площадке остаёмся вдвоём.

У Геры завернулся внутрь левый край воротника.

— Не двигайся.

Она уже поднимает руку к шее.

— Воротник. Руку опусти, я поправлю.

Поднимаю пальцы и останавливаю их у самой ткани. Между костяшками и её кожей остаётся воздух. Гера видит и начинает быстро, но очень серьёзно:

— Только воротник. То есть если я сейчас соглашусь, это относится именно к воротнику, не ко всей области шеи и не к тому, что было утром. Я не думаю, что ты специально всё перепутаешь, просто лучше обозначить сразу, потому что потом мне будет неловко объяснять, а я и сейчас объясняю дольше, чем собиралась.

— Я не идиот, Гера. Сказала про воротник — трогаю воротник. Больше ничего.

Она несколько секунд смотрит мне в глаза, проверяя не шутку, а меня.

— Хорошо. Поправь.

Только после этого поддеваю ткань у её шеи и медленно расправляю. Работы на секунду. Я трачу три. Костяшки едва касаются кожи, под ней бьётся быстрый пульс, но ниже воротника я не веду.

Хотя знаю, куда хотел бы.

От ямки между ключицами — под халат, по тёплой коже, накрыть ладонью полную грудь. Сжать, услышать, как весь Герын здравый смысл ломается на одном вдохе, и наконец выяснить, заикается ли котёнок, когда мой большой палец проходит по соску.

Не сегодня.

Опускаю руку первым.

Гера ещё несколько секунд стоит, задрав подбородок. Потом тоже вспоминает, что воротник уже спасён.

В комнату заглядывает Рита.

— Во втором ролике мне нужна не коллегиальная дистанция. Вы рассказываете о командной работе, а выглядите как два врача из враждующих больниц. Коста, руку ей на талию. Гера, не каменей.

Рита снова исчезает за дверью. Я становлюсь перед Герой, чтобы она видела и меня, и мою ладонь. Останавливаю её в сантиметре от правого бока.

— Для дубля рука будет здесь.

Она смотрит сначала на ладонь, потом на меня.

— Поверх халата. И только пока снимают. Потому что утром было утром, а сейчас мы на работе, и я не хочу делать вид, что это одно и то же.

— Услышал.

Не двигаюсь. Гера думает долго и сосредоточенно. Я не тороплю.

Потом сама делает полшага ко мне.

— Хорошо.

Ладонь ложится ей на талию поверх халата. Подтягиваю Геру ещё на несколько сантиметров — ровно туда, где нам обоим уже понятно, что это не случайность. Большой палец устраивается на боку, на том самом месте, где утром была голая кожа.

— Умница.

От одного слова она вздрагивает сильнее, чем от руки.

Вот оно.

Не «котёнок». Не грязная шутка. Простое одобрение — и тело отвечает мне раньше её разумной головы.

Член снова упирается в брюки. Ему бы сейчас не профилактический ролик. Ему бы поставить Геру лицом к стене, прижаться сзади и тихо объяснить возле уха, за что ещё я собираюсь её хвалить.

Я держу руку на месте.

Входит оператор, проверяет кадр, просит Геру чуть развернуть плечи. Она выполняет, но бок из-под ладони не убирает. Запись ещё не началась, и это маленькое несоответствие её собственному правилу мне нравится до неприличия.

— Так хорошо, — решает оператор. — Не двигайтесь. Я позову Риту.

Дверь снова закрывается. Красный огонёк не горит.

Гера замечает это. Я тоже.

«Только пока снимают».

Убираю ладонь сразу.

Она переводит взгляд с моей руки на меня. Не отходит, хотя я её больше не держу. Просто стоит рядом и думает с таким лицом, будто сейчас собирается сообщить мне результаты очень неприятного обследования.

— Коста, я понимаю, что происходит. Ты мне нравишься. Очень. И меня к тебе тянет — я не собираюсь называть это обычным смущением только потому, что так было бы удобнее. Но я не смогу просто переспать с тобой, а утром спокойно встретить здесь другую женщину. Я не ищу отношений. Сейчас вообще не ищу. Но если я с кем-то сплю, для меня это уже не «просто». А ты не станешь отказываться от других — и не должен, потому что ничего мне не обещал. Я не хочу тебя переделывать. И себя под твои правила тоже. Поэтому мне лучше не начинать. Наверное, вообще.

Последние слова выходят тише, но подбородок она не опускает. Щёки горят, пальцы сцеплены перед животом, а смотрит прямо на меня.

Не торгуется. Не просит сделать её исключением. Не ждёт, что я красиво совру про других женщин. Просто кладёт между нами своё «хочу» и поверх него — «не буду».

Умная.

Неудобная, блядь.

И от этого я хочу её ещё сильнее.

Член под брюками требует апелляции. Отклонено. Он у меня отвечает за удовольствие, а не за решения.

— Принял. Менять свои правила я не собираюсь. Уговаривать тебя на то, от чего тебе потом будет хреново, — тоже. Но про «не мой формат» больше не неси херню. Я впервые за четыре года перепутал сахар с солью. Тут, блядь, диагноз окончательный.

У неё дёргаются губы. Потом Гера медленно кивает.

Я не торгуюсь за секс. Слишком дохуя женщин говорят мне «да», чтобы делать вид, будто её «нет» — начало переговоров.

Дверь открывается. Возвращаются Рита и оператор.

— По местам. Второй ролик — и отпускаю вас, — объявляет Рита.

Встаём на метки.

Красный индикатор загорается.

Только тогда возвращаю ладонь Гере на талию — ровно туда, куда она разрешила.

Она вздрагивает, но не отходит. Набирает воздух и смотрит в объектив.

Умная голова невролога только что объявила меня абсолютным противопоказанием.

Мягкое тело под моей ладонью заключение явно не читало.

Её решение оставалось решением.

Мои правила — моими.

Но когда красный огонёк снова погаснет, между нами останутся её правильное решение и моё охуенно неправильное желание.