— А теперь села.

— Я хотела только чай и спать. Я ела ночью. Примерно в два. Было печенье, и ещё медсестра дала мне половину бутерброда, но я не уверена, что половина считается отдельно от целого. Наверное, по калорийности считается, но я сейчас не о калорийности. В общем, я не голодная.

— Ты перечислила крошки и назвала их едой. Села, Гера.

Она смотрит на стул, потом на меня. Не садится.

— Тебе не нужно меня кормить только потому, что ты теперь решил… то, что решил. Я не хочу, чтобы всё сразу стало странным.

— Странным всё стало в момент, когда я вместо сахара подал соль. Кормил я тебя ещё до того, как захотел снять с тебя шорты, поэтому не мешай одно с другим. После ночи ты ешь, потом спишь. Моё желание трахнуть тебя к пирогу отношения не имеет.

— Ты очень часто произносишь это слово.

— Какое? Пирог?

Она смотрит укоризненно.

— Ладно. Садись, и ближайшие пять минут я никого не трахаю даже лексически.

Гера фыркает и садится. Не потому, что растаяла. Потому что действительно устала, а спорить со мной дольше, чем разогревается еда, сейчас не может.

Достаю из холодильника оставшийся осетинский пирог, отрезаю большой кусок и ставлю в микроволновку. Пока греется, поднимаю с пола упавшую ложку, мою и кладу возле её кружки.

Сахар она добавляет сама, сначала заглянув в банку.

— Правильно, — говорю. — Доверие после предательства восстанавливается постепенно.

— Ты сам назвал это проверкой.

— Я соврал. Не привыкай, обычно делаю это изящнее.

Ставлю перед ней тарелку. Она отламывает маленький кусочек, жуёт и всё это время думает. У Геры всё написано на лице: сомнение, смущение, снова сомнение, потом попытка разложить происходящее по аккуратным внутренним папкам.

— У тебя всё равно будут женщины, — говорит наконец.

Не вопрос. Факт, который она выкладывает на стол раньше меня.

Умная.

— Будут. Я не стал другим мужиком от одного вида твоих бёдер и не собираюсь обещать отношения, которых ты даже не просила. Я хочу тебя. Врать, что после этого перестал хотеть всех остальных, не стану.

— Мне кажется, второй факт появился потому, что ты не спал и неожиданно увидел меня почти раздетой.

— Ты в футболке и шортах, а не почти раздетая. Не преувеличивай мои достижения. И не надейся, что я посплю и ослепну.

Гера опускает глаза к тарелке.

— Я не надеюсь. Я просто пока не знаю, что с этим делать.

— Ничего. Ешь пирог. Когда поймёшь, скажешь. До этого я не полезу дальше твоей талии и не превращу квартиру в охоту на невролога. Но штаны из-за меня не надевай. Это твой дом, ходи в чём хочешь. За собственный член я отвечу сам.

Она поднимает на меня глаза. Уже не испуганные. Внимательные.

— Я всё равно могу надеть штаны, если захочу.

— Конечно. Только не выдавай их за гуманитарную помощь Котаеву.

Улыбка всё-таки появляется.

Не соблазняющая. Не обещающая. Просто тёплая и немного неловкая. Гера этой улыбкой ничего не добивается — даже не понимает, что она со мной делает.

Вот в чём новая проблема.

С обычным желанием я умею обращаться: увидел, захотел, получил согласие, трахнул так, чтобы оба остались довольны, и никому не пришлось придумывать судьбу. Гера в эту удобную схему пока не помещается. Она сидит передо мной с пирогом, спорит за право носить штаны и искренне считает, что не мой формат.

А я уже вижу, как мои пальцы оставят вмятины на её мягких бёдрах. Как большая грудь выскользнет из-под задранной футболки. Как она сначала попытается что-то объяснить, потом собьётся на вдохе и наконец замолчит не потому, что я приказал, а потому, что ей станет охуенно.

Мне не нужна жена. Не нужна любовь. Не нужен ремонт привычной жизни.

Мне нужно проверить, что останется от её здравого смысла, когда я доберусь между этих бёдер, и насколько громким бывает тихий котёнок.

Совместное проживание этому точно не помешает.

Скорее, блядь, наоборот.

• • •

В воскресенье нас ждут на перенесённую съёмку к одиннадцати.

К этому времени я уже в больнице: с утра провёл анестезию на экстренной операции, передал стабильного пациента в палату пробуждения и собирался спокойно выпить кофе до встречи с пресс-службой. Спокойствие сдохло в приёмном отделении, где я увидел Геру.

Она сидит возле каталки и держит за руку девушку лет тридцати пяти. Рядом мнётся её муж, медсестра ждёт назначений, а дежурный врач показывает Гере результаты первичного осмотра.

Я остаюсь у двери.

В работе у Геры исчезает всё лишнее. Голос остаётся мягким, но в нём нет ни заикания, ни суеты, ни одного ненужного слова.

— Расскажите ещё раз самое начало, — просит она. — Не где болит сейчас, а как появилась боль.

— Наклонилась за сумкой — и ударило. Я подумала, давление.

— Сразу заболело максимально сильно или нарастало несколько минут?

— Сразу. Будто в голову чем-то ударили. Потом вырвало.

Гера уточняет время, спрашивает о потере сознания, боли в шее, лекарствах, прошлых приступах. Проверяет речь, движения глаз, силу в руках и ногах, чувствительность. Просит женщину коснуться пальцем кончика носа. Никакой показательной суеты, никаких обещаний, что всё обязательно пустяк.

— У меня мигрени бывают, — говорит пациентка. — Наверное, опять она. Сейчас уже немного легче.

— Может оказаться и так, — спокойно отвечает Гера. — Но эта боль началась иначе: внезапно и сразу на максимуме. Даже при нормальном осмотре такой приступ нельзя оставлять без срочной проверки. Нам нужно исключить кровоизлияние и другие сосудистые причины.

Муж бледнеет.

— Это опасно?

— Я пока не говорю, что кровоизлияние есть. Я говорю, почему мы не имеем права его пропустить. Сейчас вас направят на КТ головы, а я передам всю информацию коллегам.

Женщина кивает. Гера остаётся рядом, пока каталку разворачивают к выходу, ещё раз коротко проговаривает медсестре время начала и характер боли. Только когда пациентку увозят, расправляет плечи и замечает меня.

— Ты давно стоишь? Я пришла раньше, а в приёмном попросили посмотреть. У неё неврологический статус без явного дефицита, но громоподобная боль с мгновенным достижением максимума, рвота и боль в шее. Поэтому срочная нейровизуализация и дальше по результатам. Я сейчас внесу запись и…

— Гера.

Она обрывает себя на полуслове.

— Я не проверяю тебя. Мне хватило того, как ты разговаривала с пациенткой.

— Я знаю. Просто ты стоял и молчал, а когда на меня молча смотрят, я начинаю объяснять. Не всегда, конечно. С пациентами я могу молчать. И на консилиумах. В общем, дело не в молчании, а в том, как именно ты…

— Дыши, Чудо. Как врач ты мне всё уже показала. Сейчас я смотрю на тебя.

Подхожу ближе. Халат застёгнут, волосы собраны аккуратно, на ногах брюки. Ни одного сантиметра вчерашнего безобразия.

А хочу я её не меньше.

Вот это уже интереснее.

— У тебя голос меняется, когда ты работаешь, — говорю. — Для пациентов — то, что надо. А мне от него в брюках тесно.

Гера оглядывается на медсестру за стойкой и краснеет уже не смущённо, а возмущённо.

— Мы в приёмном отделении. Здесь люди, Коста. И я только что осматривала пациентку, поэтому связывать мой рабочий голос с твоими брюками как минимум неуместно. Я понимаю, что ты шутишь, но всё равно…

Наклоняюсь к её уху, чтобы неуместность осталась строго между нами.

— Я не шучу. Хочу услышать, как этим голосом ты говоришь мне: «ниже».

Она приоткрывает рот. Я не отхожу.

— А теперь закрой его и идём. Тебе сейчас спокойно рассказывать людям о профилактике, а не представлять мои руки.

Губы смыкаются. В глазах остаётся возмущение, которому катастрофически мешают розовые щёки.

Она проходит два шага рядом со мной и тихо пытается возразить:

— Я ничего не представляю. Просто ты сказал это прямо в ухо, а потом велел не представлять, и мозг, естественно, сначала должен понять, что именно ему нельзя…