— Я тоже не считаю.

— Спасибо. Заключение невролога приобщим к личному делу.

Она всё-таки улыбается. Совсем чуть-чуть. Потом снова становится серьёзной.

— А если я не передумала насчёт всего остального, но всё равно хочу тебя поцеловать?

Вот теперь член получает официальное подтверждение, что насчёт котёнка был прав, и пытается встать ещё сильнее. Некуда, блядь, но он старается.

Я выпрямляюсь.

Гера тоже встаёт. Между нами остаётся столешница — последний медицинский барьер. Она обходит угол и останавливается напротив. Близко, но не касается. Взгляд несколько раз срывается на мои губы и возвращается к глазам.

— Тогда не называй это проверкой или способом разобраться. Ты и так знаешь, что хочешь меня. Мои правила поцелуй тоже не изменит. Всё останется таким же неудобным, как было.

— Я понимаю.

— Хорошо. Тогда скажи нормально, чего хочешь. Ты сама сказала «мне лучше не начинать», поэтому первый шаг сегодня за тобой.

Гера набирает воздух. Щёки горят, пальцы сжимают пояс халата, но взгляд она не прячет.

— Поцелуй меня. Я просто попробую...

Тихо. Без заикания.

Охуенно.

Подхожу вплотную. Провожу костяшками по горячей щеке и запускаю пальцы под волосы на затылке.

— Только не обманывай себя, котёнок. Я не умею сосаться для галочки. Если станет слишком — остановишь меня. До этого веду я.

— Я попросила один поцелуй, а не инструктаж на три страницы.

Господи.

У неё всё-таки есть когти. Просто выпускает по одному и строго после внутреннего согласования.

Наклоняюсь и прижимаюсь к её губам.

На первом вдохе Гера замирает. Потом ладони ложатся мне на грудь, сминают ткань халата, и котёнок поднимается на носочки навстречу. Что за милота, охуеть.

Этого движения хватает, чтобы всё аккуратное во мне закончилось.

Второй рукой обхватываю её за талию и притягиваю к себе. Провожу языком по нижней губе. Она резко вдыхает, приоткрывается — и отвечает так, что идея об одном поцелуе сразу становится самой смешной медицинской ошибкой за сегодня.

Гера целуется не робко. Не выверенно и не особенно опытно, зато так честно и невинно, ёбнуться можно. Цепляется за плечи, тянется выше, прижимается грудью и забывает, что между нами должна оставаться хоть какая-то разумная дистанция. Я меняю наклон её головы, углубляю поцелуй, чувствую тихий звук, она что мяукнула?

Я окончательно понимаю: спокойной жизни за соседней стеной больше не будет.

Я ещё на кухне хотел её поцеловать. Поймать тот самый мяу видимо, на котором она каждый раз теряла объяснение, и узнать, что сделает её язык, когда разумная речь наконец перестанет помогать.

Теперь знаю.

Её язык касается моего неуверенно только в первый раз. Потом Гера обнимает меня за шею, запускает пальцы в волосы и сама делает поцелуй глубже.

Блядь.

Поворачиваю нас и веду к столу. Два коротких шага — её бёдра упираются в край. Подхватываю за талию и усаживаю на столешницу. Теперь её лицо почти на уровне моего. Ей приходится развести колени, чтобы я встал ближе. Эх блядь, терпение - друг мой чудесный.

Гера замечает положение. Замирает.

Я тоже не двигаюсь. Держу её за талию, смотрю в потемневшие глаза и даю вспомнить всё, что она решила пять минут назад.

Она не отстраняется.

Наоборот, сжимает ткань у меня на плечах и сама тянет обратно.

Вот теперь поцелуй становится жадным.

Моя ладонь скользит по её боку под распахнутым халатом. Под тонкой тёмно-синей кофтой — тепло. Большой палец проходит по краю ткани, задевает полоску голой кожи. Гера вздрагивает, но не закрывается. Я задерживаю пальцы у самого подола.

Она отрывается от моих губ только затем, чтобы поймать запястье. Смотрит на собственную руку так, будто не вполне верит, что та сейчас делает, и сама заводит мою ладонь под кофту.

Ну всё, пиздец приплыли.

Консилиум закончен. Организм Геры Александровны принял решение без особого мнения лечащего невролога.

Голая кожа горячая. Провожу ладонью по мягкому боку, медленно веду к животу и накрываю его целиком. Гера сразу пытается втянуть.

Сжимаю пальцы.

— Даже не начинай. Я всё это время думаю именно о твоём миленьком животике. Ты втягиваешь его, будто мне нужна картинка из рекламы, а я хочу держать тебя мягкую, всю. Вот так. Ты прячешься под халатами, потом выходишь в этих ебучих шортах и ещё удивляешься, почему я тебя трахнуть хочу.

Она смеётся прямо в поцелуй. Дыхание сбивается, живот под рукой расслабляется. Я провожу большим пальцем по маленькой складке над поясом брюк и чувствую, как по ней проходит дрожь.

— Коста…

— Хочешь ещё — скажи.

Она краснеет ещё сильнее. Пальцы на моей шее сжимаются.

— Хочу...

— Умница котёнок.

Вот на этом слове её колени обхватывают мои бёдра.

Я целую её очень жадно и веду ладонь выше. Край бюстгальтера встречает пальцы раньше, чем заканчивается моя выдержка. Останавливаюсь под грудью. Не потому, что не знаю дорогу. Хочу почувствовать, что она сделает дальше.

И Гера блядь делает.

Накрывает мою руку своей и двигает вверх.

Какой же мягкий сука котёнок к меня.

Полная грудь ложится в ладонь поверх тонкой чашки. Тяжёлая, мягкая, ровно такая, какой я представлял её с утра, только горячее. Обхватываю, сжимаю, провожу большим пальцем по соску. Он твердеет под тканью сразу. Гера всхлипывает, запрокидывает голову и прижимается сильнее, будто ей самой мало одного прикосновения.

Целую шею под ушком. Медленно спускаюсь к ключице, чувствуя, как её дыхание бьётся.

— Я сегодня уже представлял тебя без этой кофты. Как вытащу грудь из лифчика и возьму обеими руками. Как проведу языком по соску, потом сильнее обхвачу его губами, а ты сначала попробуешь молчать, потому что мы в больнице и ты очень разумная. Ненадолго попробуешь. Я бы всё равно добился, чтобы ты забыла, за какой дверью мы спрятались.

— Коста…

Теперь имя звучит иначе. Ни предупреждения, ни попытки остановить.

Только моё.

Прижимаюсь бёдрами. Она чувствует через одежду, насколько именно мне понравилось её решение, и резко втягивает воздух. Она пытается отвернуться, да хуй там, размечталась.

И я снова её целую, медленно двигаю большим пальцем по затвердевшему соску. Её ноги обхватывают меня крепче.

Одного поцелуя, значит.

У невролога очень широкое определение единицы.

Свободной рукой провожу от колена вверх по внутренней стороне бедра поверх брюк. Не добираюсь до самого горячего места — пока. Гера всё равно подаётся навстречу и тихо стонет. Что за мур-мур.

— Шире раздвинь свои ножки, котёнок.

Колени расходятся ещё немного. Подтягиваю её к самому краю стола и вжимаюсь между бёдер. Теперь она чувствует мой член очень отчетливо. Гера вздрагивает, а потом сама обхватывает меня ногами и тянет ближе.

Вот так. Умничка, надо будет её потом за ушком погладить.

Именно такой я хотел увидеть её с тех пор, как заметил эти ебучие шорты: не растерянной, не послушной по привычке, а голодной. Той, которая сама держит меня ногами, сама ведёт руку под одежду и всё равно умудряется краснеть, будто это не она сейчас собирается откровенно выебать меня.

Провожу пальцами выше по бедру. Под ладонью горячо даже через ткань. До застёжки брюк остаётся несколько сантиметров. Я уже знаю, что найду под ней: мокрую киску и окончательно сдохший здравый смысл.

Ещё минута — и я уложу её на этот стол. Расстегну брюки, отодвину бельё и заставлю кончить раньше, чем пресс-служба успеет переставить свет.

Гера отрывается от поцелуя, тяжело дышит и прижимается лбом к моему виску.

— Коста, пожалуйста…

На этот раз мне не нужно уточнять. Хотя хер знает, что именно она просит.

В дверь стучат.

Заебись - спасибо.

— Коста! — за дверью прекрасно слышно Риту. — Пять минут закончились. У нас свет выставлен и один невролог исчез вместе с главным героем кампании.

Гера дёргается. Я придерживаю её за талию, чтобы она не попыталась соскочить со стола прямо на коробки.