— Сергей Павлович, посмотрите на меня, — говорит Гера. — Поднимите обе руки.

Левая поднимается. Правая едва отрывается и снова ложится.

— Улыбнитесь.

Асимметрия становится отчётливее.

— Скажите, где вы сейчас.

Он пытается ответить. Получается несколько смазанных звуков.

Гера переводит взгляд на меня:

— Новая правосторонняя слабость, асимметрия лица и нарушение речи. Это не замедленное пробуждение.

Я набираю внутренний номер.

— Активируем инсультный маршрут. КТ готовить сейчас. Последнее нормальное состояние — двенадцать восемнадцать. Сообщите ответственному неврологу и заведующему, поднимите данные по антикоагулянтам.

Глюкоза — шесть и восемь. Не гипогликемия.

Зрачки равные, судорог не было. Дыхание пока держит, но сознание меняется, поэтому я остаюсь у головы, слежу за вентиляцией и не позволяю кровати двинуться раньше, чем всё необходимое будет рядом.

Гера коротко передаёт картину по телефону. Без лишнего слова, без своей обычной попытки смягчить голос, чтобы никого не побеспокоить. Называет время, динамику, сторону дефицита и то, что пациент уже успел полностью проснуться после анестезии.

Мы не заканчиваем друг за друга фразы. Нам не нужно.

Когда каталка идёт к выходу, Гера движется справа, удерживая контакт с пациентом. Я — у головы. В дверях нас встречает дежурный невролог, принимает информацию, и дальше пациент уходит по срочному маршруту на нейровизуализацию.

Только после закрывшихся дверей замечаю, что держу Геру за локоть. Не потому, что она сейчас упадёт. Мне нужно убедиться: она рядом.

Она переводит взгляд на мою руку, потом на меня:

— Я доем, — говорит тихо.

В другое время я бы нашёл, что ответить. Сейчас просто киваю.

С женщинами у меня всегда было просто. С Герой, сука, простого не осталось. Только самое важное.

Пациента принимает инсультная команда. Дальше всё будут решать снимки, время и противопоказания, а мы возвращаемся за остывшим чаем и половиной бутерброда.

Телефон Геры на столе вспыхивает три раза подряд. Наталья Андреевна просит после съёмки «ненадолго» зайти в хирургию. Рита сообщает, что уличные кадры получится доснять только в семь. Ира благодарит за ночь.

Гера читает, прикрывает глаза и несколько секунд просто сидит.

Она дочитывает сообщения и поднимает на меня глаза.

— Я сейчас отвечу сама, — говорит она, даже не глядя на меня.

— Уже понял. У меня лицо такое громкое?

— Очень. И ещё ты сжал кулак.

Разжимаю кулак и откидываюсь на спинку стула.

Гера пишет Наталье Андреевне, что в хирургию не придёт без срочной консультации. Рите отвечает, что будет готова к семи только после сна и еды. Потом перечитывает оба сообщения, краснеет, добавляет к первому «пожалуйста» и отправляет.

— Всё, — выдыхает она и смотрит на меня. — Можешь разжать челюсть. Я слышу, как у тебя зубы трутся.

— Неправда. Это больница трещит под давлением моей выдержки.

— Ты очень выдержанный.

— Издеваешься над уставшим мужчиной. Отлично. Значит, жить будешь.

Через десять минут укладываю её в комнате отдыха, ставлю рядом воду и еду, закрываю шторы. Гера сама включает на телефоне беззвучный режим, но потом ловит меня за рукав.

— Если будет что-то срочное, разбуди.

— Если будет срочное, разбудит вся больница. А если не будет — попробуй хотя бы три часа не спасать человечество. Оно переживёт. Я проверю.

— А ты куда?

— Работать. Иногда я здесь не только красивый.

— Я знаю.

Сказано сонно, без привычной паники после комплимента. Я наклоняюсь, целую её в лоб и ухожу раньше, чем решу, что три часа сна котёнку совершенно не нужны, если запереть дверь.

К семи Гера появляется на улице уже поевшей, выспавшейся и снова розовеет каждый раз, когда я поправляю на ней воротник дольше необходимого. Последний кадр Рита снимает с пятого дубля: два раза Гера сбивается под моим взглядом, один раз я честно сообщаю оператору, что виноват, ещё один портит ветер.

В семь сорок вечера финальная съёмка заканчивается.

Гера выглядит живой. Всё ещё уставшей, но уже не прозрачной. На последнем дубле не путает текст, не извиняется перед камерой и даже не падает ни на один предмет больничного имущества.

Лично я считаю это сильным финалом кампании.

Рита обнимает её, благодарит нас обоих и обещает больше никогда не ставить съёмку после дежурства.

Я обещаю запомнить.

На парковке темно. Основной поток уже разъехался, дальний ряд у хозяйственного корпуса почти пустой. Моя машина стоит под фонарём, который перегорел ещё на прошлой неделе и впервые принёс обществу реальную пользу.

Гера садится рядом, закрывает дверь и не пристёгивается. Я завожу двигатель, но она накрывает мою руку на коробке передач.

— Сначала пристегнись, котёнок.

— П-подожди. Я хотела… сначала сказать спасибо.

Она поворачивается ко мне всем телом. Щёки уже розовые, хотя я ещё ничего не сделал. В этом и проблема: я действительно ничего не сделал, а последние десять часов хотел её так, что белый халат можно было признать формой издевательства.

— За еду, сон или за то, что я весь день никого не послал нахуй при свидетелях? Уточняй, котёнок. Подвиги должны быть зафиксированы.

— За всё, — выговаривает она и вместо ремня кладёт ладонь мне на бедро. Пока невысоко.

— Тогда благодарность большая. Дома разверну полностью.

— Я не хочу ждать до дома.

Член реагирует раньше мозга. Мозг следом сообщает, что мы стоим на больничной парковке, вокруг камеры, окна и как минимум один охранник, которому совершенно незачем знать, насколько благодарен мне невролог.

— Котёнок.

— Что?

— Ты сейчас очень уставшая, сидишь в машине на территории больницы и гладишь мужчину, который весь день держался исключительно из уважения к твоей профессии. Подумай, прежде чем двигать руку выше.

Она думает ровно секунду. Потом медленно ведёт ладонь по внутренней стороне бедра и накрывает напряжённую ткань брюк.

— Я поспала. Поела. И думаю уже несколько часов.

Вот тебе и мягкий котёнок. Вырастил когти и сразу полез ими мне в ширинку. Выключаю двигатель прежде, чем от благодарности мы въедем в стену родной больницы.

— Перебирайся на заднее сиденье, котёнок. Домой я в таком состоянии по городу не поеду: либо въедем в стену, либо будем объяснять охране, почему у водителя расстёгнуты брюки.

— А на заднем сиденье, значит, всё можно? — заикается она и тут же краснеет от собственной смелости.

— Там хотя бы я не отвечаю за рулевое управление. Двигайся.

Выхожу, обхожу машину и открываю заднюю дверь со стороны Геры. Она выбирается из переднего пассажирского кресла и на секунду задерживается рядом со мной. Вокруг тихо, лишь издалека светятся окна приёмного; кладу ладонь ей на поясницу.

— Последний шанс сесть вперёд, пристегнуться и всю дорогу рассказывать, что имела в виду невинную благодарность.

— Н-не невинную, — выговаривает она, снова краснея.

Залезаю в салон через заднюю дверь со стороны водителя и устраиваюсь спиной к спинке, сдвинувшись к центру. Гера медлит секунду, потом забирается следом и закрывает дверь. Теперь между моими бёдрами ей есть место.

Гера сидит рядом, колени вместе, руки на них. Только дыхание выдаёт, что минуту назад эта скромная женщина проверяла ладонью мою способность водить машину.

— Иди сюда.

Она придвигается, оставляя между нами ещё слишком много воздуха.

— Ближе.

— Там почти не осталось места.

— На мне осталось.

Гера смотрит вниз, наконец понимая, куда именно я предложил ей сесть.

— Коста, я не знаю, как…

— Сейчас узнаешь. Колени по обе стороны от моих бёдер. Сама, котёнок. Я хочу увидеть, как сильно ты на самом деле не хотела ждать до дома.

Кладу ладони ей на талию, но не тяну. Гера краснеет так, будто я приказал раздеться посреди парковки, набирает воздух и всё-таки ставит колени по обе стороны от моих бёдер. Рабочие брюки натягиваются, мешая развести ноги удобнее.