— Вот теперь плохая идея стала организационно сложной, — сообщаю я.

Гера тихо смеётся мне в шею, уже устраиваясь удобнее.

— Ты сам сказал сесть сверху.

— Я не знал, что больница одела тебя против разврата.

— Больница меня не одевала.

— Не защищай её. У нас с ней сегодня сложные отношения.

Она поднимает лицо. Голубые глаза огромные, щёки горят, губы приоткрыты. Моя мягкая, невозможная женщина прижимается ко мне через одежду и всё ещё выглядит так, будто случайно зашла не в ту машину.

Хватаю её за затылок и целую так, как хотел весь ебучий день: жадно, глубоко, без пробного касания. Нахожу её губы, прикусываю нижнюю, провожу языком по её языку — и Гера отвечает сразу, цепляется за мои плечи, прижимается грудью и двигает бёдрами, будто натянутой ткани между нами вообще нет.

— Вот так, — отрываюсь на полвдоха и снова кусаю её нижнюю губу. — Весь день краснела, глаза прятала, хорошего врача изображала. А сама уже решила залезть на меня прямо под окнами отделения.

— Я не решила именно под окнами.

— Место не согласовала? Какая безответственность.

Она снова целует меня, явно рассчитывая заткнуть. Херово меня знает: позволяю ей несколько секунд целовать меня молча, а потом шепчу прямо в поцелуй — медленно, грязно, почти не отрываясь. Рассказываю, как хотел запереть дверь кабинета, когда она сидела передо мной с бутербродом; как считал минуты, пока она спала за стеной; как на финальном кадре смотрел не в камеру, а на её грудь под голубой тканью и прикидывал, сколько секунд понадобится, чтобы снять с неё дома эти ебучие брюки.

— А потом ты решила залезть ко мне на колени посреди парковки, — заканчиваю я. — Умная женщина. Приоритеты наконец-то на месте.

Гера прячет лицо у меня на плече.

— Не прячься. Сама начала.

— Ты это каждой говоришь?

— Нет. Другим не приходится объяснять, что после твоих серых шортиков я ни с кем не трахался. Даже Лике отказал, хотя она позвонила первой.

Она замирает и поднимает голову.

— То есть совсем ни с кем?

Блядь. Одно слово — и её ладони уже лежат не так. Она не отстраняется, но тело становится осторожнее.

— Ни с кем. До тебя была Лика. После — тишина, злость и я, который не понимает, какого хрена ему больше никто не нужен.

— А ты хотел?

— Я хотел понять, какого хуя не хочу. Потом ты влезла мне под кожу, в кровать, в семью и теперь в машину. На исследования времени не осталось.

Гера смотрит ещё секунду, потом тихо произносит «хорошо», снова прижимается ко мне и целует.

Вот это её «хорошо» сносит мне крышу сильнее любой грязной фразы.

Просовываю руки под край халата, добираюсь до мягких боков, веду ладонями выше. Она выгибается, когда накрываю грудь через тонкую ткань. Соски уже твёрдые.

— Котёнок пришёл благодарить подготовленным.

— Я ничего не готовила.

— Тем хуже. Значит, ты всегда такая под моей рукой.

Расстёгиваю верхние кнопки, сдвигаю чашку бюстгальтера и провожу большим пальцем по соску. Гера вздрагивает всем телом. Смотрит на затемнённое окно, на далёкие фонари, потом снова на меня.

— Нас могут увидеть?

— Если кто-нибудь подойдёт вплотную и очень захочет умереть.

— Коста.

— Стёкла тёмные. Дальний ряд пустой. Но мы всё равно в больнице. Поэтому брюки останутся на тебе, а вести себя тихо будет твоей задачей.

— Почему моей?

— Потому что я в себе уверен.

Она смотрит с таким недоверием, будто совсем недавно не провела со мной ночь под одной крышей с моей семьёй.

— Ты не был тихим.

— Клевета. Я был эмоционально убедительным.

Гера смеётся, и я ловлю смех поцелуем. Одновременно расстёгиваю пуговицу на её брюках. Она приподнимается на коленях, сама тянет молнию вниз. Снять брюки здесь не получится, зато моя ладонь проходит внутрь.

Под бельём горячо и мокро. Веду пальцами по влажным складочкам снизу вверх, раздвигаю их и возвращаюсь к клитору. Смех у Геры ломается на резком вдохе, бёдра сами подаются мне навстречу.

Большой палец находит клитор. Я прижимаю его, веду коротко, жёстко — и Гера дёргается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо.

— Вот так, котёнок. Не убегай от того, чего сама захотела.

Она пытается спрятать лицо, но я ловлю подбородок.

— Не прячься в моё плечо. Я хочу видеть, как ты сама двигаешься под моей рукой.

— Я не могу одновременно.

— Можешь. В горах ты сама закрыла дверь. Сегодня сама полезла ко мне. Не заставляй меня самое интересное додумывать.

Гера заставляет себя открыть глаза. Дышит часто, губы искусаны, щёки пылают. Двигается навстречу моим пальцам сначала едва заметно, потом смелее.

Господи, какая же она красивая, когда перестаёт думать, как выглядит, и просто движется навстречу.

Её ладонь опускается между нами и находит ремень.

— Что делаешь?

— Благодарю убедительно.

Чуть не смеюсь, но она расстёгивает ремень, справляется с пуговицей и проводит рукой по члену поверх белья. Теперь уже я замолкаю.

— Вот, — шепчет Гера. — Тебе всё-таки иногда полезно.

— Что именно?

— Молчать.

Котёнок окончательно охуел, и мне это нравится до потери остатков разума.

Оттягиваю бельё, освобождая член. Гера обхватывает ладонью осторожно, но не робко. Она уже знает, как мне нравится. Медленно ведёт вверх, большим пальцем собирает влагу на головке и повторяет движение.

Движение моих пальцев сбивается. Она, конечно, замечает. Не прячет глаза и делает ещё раз — намеренно, сильнее.

— Не играй со мной, котёнок.

— Ты первый начал.

— Я всегда начинаю. Это не повод пытаться меня убить.

— Я не пытаюсь.

— Тогда у тебя природный талант.

Сдвигаю мокрое бельё в сторону и медленно ввожу в неё два пальца. Даю привыкнуть, потом начинаю двигать глубже и жёстче, а большим пальцем не отпускаю клитор. Гера всхлипывает и сжимает меня ладонью так, что перед глазами на секунду темнеет.

— Осторожнее.

— Больно?

— Нет. Заебись. Именно поэтому осторожнее.

Она краснеет ещё сильнее, но руку не убирает. Начинает двигать в одном ритме с моими пальцами. В машине жарко, тесно, стёкла медленно запотевают.

— Дома я бы уже стащил с тебя всё, — говорю у её виска. — Сначала поставил бы на колени. Потом уложил. Потом посадил сверху и держал за бёдра, пока ты не перестала бы краснеть от каждого собственного движения. Но здесь нельзя. Поэтому сейчас будешь кончать от моих рук в своих ебучих рабочих брюках и запомнишь, чья это была плохая идея.

— Моя, — выдыхает она.

— Умница.

Она двигается на пальцах, прижимается лбом к моему и продолжает ласкать меня. Щёки горят, пальцы дрожат, иногда она прячет звук у меня на плече — и всё равно не останавливает ни себя, ни меня.

И это, блядь, действует на меня сильнее всего. Ускоряю пальцы, сильнее прижимаю большой к клитору. Гера сжимается внутри, бёдра начинают дрожать.

— Коста…

— Знаю. Не тормози. Двигайся как хочется.

Она прикусывает губу, пытаясь удержать звук.

— Не прячь звук. Мне нравится слышать, что я с тобой делаю.

— Здесь больница.

— Пусть слышат, как хорошо я работаю. Только потише, котёнок.

Она кивает, хотя я не просил. Ладонь на члене теряет ритм, потом снова находит. Я чувствую, как она приближается, и не отвожу глаз.

— Давай, котёнок. Сама ко мне полезла — сама забирай.

Гера выгибается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо, тело сжимается вокруг моих пальцев. Оргазм накрывает её резко, от моих рук, прямо в тесной тёмной машине; стон она успевает спрятать у меня на шее.

Я продолжаю медленнее, пока дрожь не проходит.

Когда дрожь слабеет, я хочу убрать руку, но Гера ловит меня за запястье, тяжело дышит и шепчет:

— Не останавливайся, блядь.

Мы оба замираем; голубые глаза Геры становятся круглыми от собственного голоса.

— Я не хотела ругаться. То есть хотела, чтобы ты не останавливался, а это… само. Я почти никогда так не говорю.