Зато отвечает она сама.

— Спасибо. Вы очень милый, правда, но я… я не пойду. И не только сегодня. Простите, сейчас опять получится длиннее, чем нужно. Просто вы мне ничего плохого не сделали, и поэтому придумывать дежурство или занятость будет нечестно. Мне не нужен этот ужин. То есть ужин мне как раз нужен, я с утра не ела, но не… не с вами. Господи. Простите.

Мягко. Подробно. Совершенно ясно.

Вот где, оказывается, пряталось её «нет».

Илья слышит. Не начинает торговаться за чай, прогулку и право доказать, что он не такой, как все хирурги. Только кивает, встаёт и бросает взгляд на почти полный контейнер.

— Понял. Тогда извините. Я вас от обеда отвлёк. Сам с утра ничего не ел, вот и пришёл сюда на запах.

Гера уже тянется к крышке, собираясь отдать ему половину.

Вхожу в комнату, открываю холодильник и достаю завёрнутый кусок осетинского пирога, который оставил себе на потом. Кладу перед Ильёй.

— Этот забирай. Её обед оставь в покое.

Илья смотрит на пирог, на меня и снова на пирог. Умный парень: берёт еду и не предлагает обсудить мужскую конкуренцию возле микроволновки.

— Спасибо, Коста.

— Ешь уже.

Он благодарит Геру за разговор и уходит с пирогом. Даже вслед ничего не добавляю.

Внутри у меня всё равно ходит крупный злой зверь, которому никто не объяснил, почему после того, как вчера Гера кончила от моих пальцев, сегодня какой-то хирург может сидеть напротив и строить планы на её вечер.

Объяснить есть кому. Я сам.

Она не моя. Я ей это сообщил чётко, подробно и, кажется, не один раз. У неё есть право ужинать с Ильёй, трахаться с Ильёй, выйти за него замуж и родить ему маленьких вежливых хирургов. У меня есть право продолжать жить так, как жил.

У зверя остаётся право охуевать.

Сажусь напротив. Гера так и держит вилку над нетронутой гречкой.

— Я могла поделиться с ним своей едой.

— Могла. Ты бы отдала ему половину, потом вторую, потому что он с утра не ел, а сама снова осталась бы с холодным кофе. Поэтому хирург получил мой пирог, ты сейчас ешь свою гречку, а я наслаждаюсь прекрасным характером. Характер, конечно, калорий не содержит, зато у меня его дохуя.

Она пытается не улыбнуться. Получается плохо. Берёт вилку и наконец начинает есть.

Телефон вибрирует в кармане. На экране имя, которое ещё неделю назад гарантированно перенесло бы остаток дня из больницы в кровать.

Лика.

«Котаев, мы поссорились, а я пропустила?»

Последний раз я видел её утром в нашей кухне. Лика сидела напротив Геры с казённым полотенцем на коленях, спокойно пила кофе и ждала, когда я провожу её до двери. Я поцеловал её, пообещал написать и не написал.

Лика не случайная женщина, имя которой пришлось бы искать в старых сообщениях. Мы встречались достаточно долго, чтобы она знала, где у меня лежат полотенца, какой кофе я варю утром и чего от меня не надо ждать вечером. Удобно, честно, без обид и попыток незаметно оставить в ванной вторую щётку. Именно так мне всегда нравилось.

После Лики у меня никого не было.

Повторяю это про себя, потому что мысль звучит как чужая.

Ни одной женщины.

Я не болел, не уезжал, не давал обет и не лишился доступа к женскому полу. Телефон исправно предлагал варианты: мне писали, звали, присылали фотографии, после которых обычный Коста Котаев уже называл бы адрес и проверял запас презервативов. Я смотрел, отвечал, откладывал телефон — и ни одну так и не позвал.

Какого хуя я вообще не трахался все эти дни?

Член исправен. Проверено лично и неоднократно. Желание никуда не делось — достаточно увидеть, как котёнок напротив облизывает вилку, и брюки сразу становятся теснее. В любовь я не впал. От свободы не отказался. Утром не проснулся другим мужчиной, который внезапно хочет одну женщину, общий плед и парные кружки.

Я просто несколько дней подряд не ехал туда, где меня ждали. Возвращался в квартиру, где Гера жила за стеной, до которой три шага. А ночью вспоминал не присланные мне фотографии. Вспоминал её серые шорты, мягкий животик под ладонью, губы после поцелуя и то, как вчера она кончила от моих пальцев, пряча лицо у меня на шее.

Нормальный Котаев на этом месте уже трахнул бы котёнка, не переставая трахать остальных. Очень простая, веками проверенная мужская логистика.

Но Гера не умела просто. С ней каждое движение что-то значило, даже если она потом двадцать минут объясняла, что ничего не значит. А мне, оказывается, хотелось не кого-нибудь вместо неё и даже не кого-нибудь до неё. Мне хотелось снова добраться именно до этой мягкой, краснеющей катастрофы — и сделать так, чтобы на этот раз между нами не открылись двери лифта.

Вот же охуительная хуета свалилась мне на голову.

Палец зависает над клавиатурой. Можно написать правду: мы не поссорились, я просто сам не понимаю, какого хера делаю. Но Лика не обязана разбираться в моём внезапном воздержании раньше меня.

Убираю телефон. Лике не отвечаю. Собственному члену — тоже.

Гера успевает заметить имя на экране. Взгляд на секунду гаснет, но вопросов она не задаёт. Просто съедает ещё одну ложку и вытирает губы салфеткой.

— Наталья Андреевна сможет принять меня после обеда, — говорит она. — И если твоё предложение… постоять рядом ещё действует, можешь пойти со мной. Не разбираться за меня, просто пойти. Только сначала я скажу сама. Не потому, что тебе нельзя говорить, а потому что это мой график и я… В общем, ты понял.

— Понял. Ты говоришь, я красиво стою рядом и не открываю ебало, пока меня не спросят. Красиво стоять умею. С молчанием будет труднее, но ради науки попробую.

Гера всё-таки смотрит. Взгляд задерживается, щёки снова розовеют, и только потом она вспоминает про гречку.

Мой обед уже ушёл с Ильёй. Зато аппетит, сука, вернулся такой, что пирог всё равно не помог бы.

• • •

Наталья Андреевна раскладывает перед Герой распечатанный график и три переписки. Я остаюсь у окна, опираюсь бедром о подоконник и честно пытаюсь выполнять роль мебели.

Получается до первого «но».

Гера не жалуется и никого не обвиняет. Показывает своё сообщение Ирине: выйдет в ночь, если не найдут другого человека. Отдельно — ответ Ольге: посмотрит пациентку утром, если будет в состоянии и если консультацию нельзя передать дежурному неврологу. Рите она вообще подтвердила только получение текста. Первые две фразы у неё выходят слишком быстро, на третьей она сбивается, поправляет себя и всё-таки договаривает: готова оставить ночную смену, но после неё уйдёт домой. Хирургия и съёмка должны выбрать другое время.

Наталья Андреевна слушает, листает сообщения и хмурится не на Геру — на собственную распечатку.

— Тогда ночную с вас тоже снимем. После дневной работы оставаться тяжело.

Она поворачивается ко мне, словно я здесь главный представитель здравого смысла.

— Меня не спрашивайте. Пусть отвечает сама.

Гера бросает короткий взгляд. Не благодарный. Проверяющий. Я остаюсь у окна и не открываю больше ничего, кроме бутылки воды.

— Ночь я возьму. То есть я хочу оставить именно её. У Ирины действительно не с кем оставить ребёнка, а другого дежурного пока не нашли. Но дневную работу я закончу после передачи пациентов и утром не останусь ни в хирургии, ни на съёмку. Простите, я, наверное, опять объясняю слишком подробно. Если такой вариант отделению не подходит, тогда лучше сразу искать замену на ночь.

Наталья Андреевна кивает и делает пометки. Потом доходит до общего сообщения и вздыхает:

— Здесь всё-таки стоит ваше «хорошо». Я поняла, что вы подтвердили итоговый вариант.

Гера уже открывает губы, чтобы взять ошибку на себя целиком.

Вот здесь моё обещание молчать заканчивается. Не потому, что она не справилась. Потому что вопрос уже не к ней.

— Вот поэтому график называется официальным, а не «кто что понял из общего чата». Гера сейчас сама сказала, что берёт одну ночь. Значит, вы ставите одну ночь, время передачи смены и отдых после неё. Всё остальное согласовываете отдельно — уже после того, как показываете человеку итоговую нагрузку. Её «хорошо» под чужим пересказом не даёт никому права выкинуть условия из её собственных ответов. И перестаньте закрывать новым неврологом каждую дыру только потому, что она не посылает вас нахуй на первой строчке сообщения. Вы этого врача сюда не для круглосуточного затыкания графика искали. Если после ночи у неё снова внезапно вырастет консультация, съёмка или ещё один ебучий рабочий день, я принесу эту бумагу главврачу и спрошу, кто её подписал. Не кто согласился работать. Кто решил, что отдых между сменами — необязательное украшение.