Первое прикосновение заставляет меня вцепиться в его плечи.

— На меня смотри.

Я открываю глаза.

Коста больше не улыбается. Следит за моим лицом так внимательно, будто между нами нет ни лифта, ни больницы, ни завтрашнего утра. Только его пальцы и моё тело, которое отвечает быстрее, чем я успеваю смутиться.

Он не торопится. Сначала проводит пальцами по влажной коже, потом находит клитор. Первое круговое движение почти невесомое. Следующее сильнее, и мои бёдра сами подаются навстречу. Коста замечает, запоминает и повторяет точно так же.

Я всегда считала, что знаю собственное тело. Оно было тихим, понятным и очень вежливым. Никогда не требовало лишнего внимания. Никогда не ставило меня в неловкое положение посреди рабочего дня.

Рядом с Костой оно, кажется, решило прожить все пропущенные приключения сразу.

— Не закрывайся, — говорит он у моих губ. — Ты сама осталась. Сама меня вернула. Теперь не прячься.

Я и не прячусь.

Целую его, когда становится слишком хорошо. Двигаюсь навстречу его руке, потому что мне мало. Сквозь ткань чувствую, как сильно он возбуждён, и впервые не пугаюсь того, что это сделала я.

Лифт ползёт наверх. За дверями остаются этажи, чужие кабинеты и все разумные причины остановиться.

Коста держит меня крепче. Пальцы находят точный ритм, от которого тепло внизу живота собирается в одну ослепительно яркую точку.

— Я не смогу тихо, — предупреждаю я, сама не зная зачем.

— Тогда целуй меня.

Я прижимаюсь губами к его губам. Первый звук всё равно срывается, и Коста сильнее целует меня, заглушая его. Не смеётся. Не торопит. Только продолжает двигать пальцами и удерживает меня, когда ноги начинают слабеть.

— Коста…

— Я здесь. Кончай, котёнок. Я держу.

Его голос снимает последнюю тонкую преграду, которую я всё ещё пыталась удержать.

Удовольствие накрывает резко и совсем не похоже на волны. Скорее на свет, который вспыхивает сразу во всём теле. Я выгибаюсь, цепляюсь за Косту и несколько секунд могу только дышать ему в шею, пока дрожь проходит от живота до пальцев.

Он не отстраняется, пока дрожь не стихает. Не говорит ничего победного. Просто держит и медленно гладит большим пальцем по моей талии, пока я снова не вспоминаю, как стоять.

Лифт звенит.

Коста реагирует раньше меня. Убирает руку, подтягивает пояс моих брюк и одним движением завязывает шнурок. Я успеваю запахнуть халат, а он уже встаёт чуть впереди, закрывая меня собой.

Двери открываются.

Снаружи ждут две сотрудницы лаборатории с контейнером для проб. Обе сначала смотрят на Косту, потом на моё лицо и снова на Косту.

Он совершенно спокойно поднимает папку с пола.

— Проходите, девушки.

Мы выходим. Они заходят в лифт с одинаково профессиональными лицами.

Когда створки сходятся, одна из них всё-таки опускает взгляд на кривой узел на шнурке моих брюк.

Я поворачиваюсь к закрытым дверям.

— Спасибо, — шепчу я лифту. — И прости, пожалуйста.

За спиной наступает тишина.

Потом Коста очень медленно спрашивает:

— Ты сейчас извинилась перед лифтом или...?

— Он ни в чём не виноват.

— Вот это воспитание. Меня ты хватаешь за одежду, не выпускаешь из лифта, потом командуешь продолжать. А железной коробке — спасибо и пожалуйста. Если завтра он пришлёт тебе цветы, я не удивлюсь.

Я оборачиваюсь. Коста стоит с моей папкой под мышкой, довольный и совершенно непереносимый.

— Я ещё попросила его никому не рассказывать.

— Тогда можешь быть спокойна. Я молчу, у лифта нет дара речи, а лаборатория славится исключительной сдержанностью. К нашему выходу из больницы об этом будут знать только те, кто сегодня на работе. Остальным сообщат утром. Но ничего страшного они не видели. Ты просто красная, у меня скраб перекошен, а мы вдвоём вышли на чужом этаже из лифта, который до этого катал нас вверх и вниз. Решат, что искали выпавшую серьгу.

Я закрываю лицо ладонями.

— Я их не ношу на работе.

— Вот это и вызовет вопросы.

Смех вырывается раньше, чем я успеваю его удержать. Сначала один, совсем неуместный звук, потом ещё один. Коста смотрит на меня и тоже смеётся — негромко, без обычного спектакля для всего коридора.

После того, что случилось, я ожидала стыда, паники и немедленного желания исчезнуть.

Вместо этого стою на незнакомом этаже с кривым узлом на шнурке и смеюсь вместе с мужчиной, которого мне нельзя хотеть.

Наверное, паника просто задерживается.

— Больше этого не будет, — говорю я, когда получается снова дышать.

Коста кивает очень серьёзно.

— Конечно. Первый раз ты продержалась до следующего вечера. Теперь у нас есть ориентир.

Я решительно иду направо.

Дверь в конце коридора оказывается заперта.

Возвращаюсь мимо Косты и выбираю левую. Он идёт рядом, но настолько медленно, будто специально даёт мне возможность ошибиться ещё раз.

Вторая дверь тоже не открывается.

— Лестница возле лифта, котёнок.

Я смотрю через весь коридор. Указатель действительно висит там, где мы только что стояли.

— Ты мог сказать сразу.

— Мог. Но мне было интересно, вернулась ли к неврологу пространственная ориентация. Нет. Зато ноги уже держат — хорошая новость.

Коста не прикасается ко мне. Только идёт рядом — неспешно, подстраиваясь под мой шаг, — и подробно разрабатывает официальную версию для лаборатории. Мы проверяли лифт на пригодность к перевозке неврологических пациентов. У меня внезапно отказали ноги, он оказал экстренную помощь. Кривой узел на шнурке — неизбежное последствие качественного лечения, а все подробности защищены врачебной тайной.

К тому моменту, когда мы добираемся до моего отделения, колени снова слушаются.

С сердцем хуже.

• • •

Домой я прихожу позже Косты и сразу закрываюсь в комнате.

Через дверь доносится его голос:

— Котёнок, еда в холодильнике. Если решила поужинать одним стыдом, предупреждаю: в нём мало белка.

— Я поем.

— Вот и умница. Я проверю.

— Не надо проверять.

— Тогда пришли фотографию пустой тарелки. Лицо можешь не показывать, я его сегодня достаточно рассмотрел.

Я прислоняюсь лбом к двери и улыбаюсь.

Это опаснее лифта.

Телефон звонит, когда я пытаюсь решить, сначала принять душ или сначала перестать улыбаться.

Мама.

Я ложусь поперёк кровати и отвечаю.

Она спрашивает про работу, квартиру и город. Я рассказываю про горы, которые видны между больничными корпусами. К вечеру они становятся синими и будто подходят ближе, пока никто не смотрит. Рассказываю про пациентов, про отделение и про то, что всё ещё не купила нормальный чай.

Про лифт не рассказываю.

Это удаётся легко ровно до тех пор, пока мама не спрашивает о мужчине из роликов.

— Он просто коллега, — говорю я. — Очень громкий. Но сегодня был тяжёлый пациент, и Коста так хорошо всё организовал…

Замолкаю.

Мама тоже.

— Значит, Коста, — произносит она наконец.

— Я не собиралась называть имя.

— Оно само вырвалось. Бывает.

За стеной что-то падает. Коста ругательно спрашивает кастрюлю, почему ни одна крышка в этом доме ей не подходит.

Мама слышит мужской голос.

— Коллега рядом?

— Он мой сосед.

— Громкий?

— Очень.

— И хорошо работает?

Я закрываю глаза.

— Мам.

Она смеётся, но потом спрашивает серьёзно:

— Он тебя не обижает?

— Нет. Наоборот. Он всё время замечает, когда кому-то плохо. Сегодня — медсестру. Вчера — меня. Это немного мешает спокойно считать его бессовестным. Это я…

Слова заканчиваются там, где начинается правда.

Это я сегодня сама не вышла из лифта.

Сама его удержала.

Сама попросила продолжать.

И сама теперь улыбаюсь не из-за того, что он сделал пальцами. По крайней мере, не только из-за этого.

— А ты сама чего хочешь? — мягко спрашивает мама.

— Привыкаю к новому месту.