— Я не котёнок.

— Она самая, — подтверждает Коста. — Идём, Лик. В отличие от Геры, ты давно знаешь, зачем пришла.

Он уводит Лику в комнату. Дверь закрывается.

Я остаюсь на кухне с чаем, который больше никуда не надо ставить.

Наушники заряжаются четыре минуты и выключаются сразу после первой песни.

Сначала за стеной тихо. Я разбираю один чемодан, раскладываю бельё, вешаю халаты. Новая комната постепенно узнаёт мои вещи. На столе появляется зарядка. На подоконнике — расчёска, которую я принесла туда вместе с книгами и не заметила. В шкафу висят свитеры. Теперь он точно мой знакомый.

Потом Лика стонет.

Один раз. Негромко.

Я замираю со сложенной футболкой в руках.

Через несколько секунд она произносит имя Косты совсем другим голосом. Кровать коротко ударяется о стену.

У правил обнаруживается важный недостаток: записанная фраза «не входить без стука» никак не объясняет, куда девать слух.

Я надеваю разряженные наушники. Они не включаются, зато немного закрывают уши. Сажусь на кровать и открываю статью о дифференциальной диагностике первого судорожного приступа. Заголовок читаю четыре раза. На пятом понимаю, что ниже всё это время изучала фамилии авторов.

За стеной Коста что-то говорит — низко, долго, почти неразборчиво. Лика отвечает коротким стоном.

Мне не больно. Ревновать Косту нелепо: четыре дня назад я не знала о его существовании, а он не давал мне ничего, что можно было бы принять за обещание. Он красивый мужчина с активной личной жизнью. Я — невролог из комнаты напротив. Между этими фактами нет трагедии.

Есть только стены.

И моё тело, которое неожиданно слишком хорошо понимает интонацию его голоса.

Я всегда считала секс шумным собранием, на котором от меня ждут правильного участия. Можно присутствовать, можно стараться, можно заранее знать, чем всё закончится. Желания для этого не требуется. Сейчас за стеной явно происходит что-то совсем другое. Лика не старается звучать довольной. Коста не спрашивает, всё ли он делает правильно.

Они просто хотят.

От этой мысли мне становится жарко, стыдно и одиноко одновременно. Не из-за Косты. Из-за языка, на котором двое людей рядом разговаривают телом, а я всю жизнь считала, что у меня к нему нет слуха.

Кровать снова касается стены.

Я встаю за водой.

В коридоре дверь комнаты Косты открывается раньше, чем я дохожу до кухни. Он выходит в одних домашних брюках, босой, с растрёпанными волосами. На груди и плече краснеют тонкие следы ногтей.

Я забываю, зачем вышла.

Коста смотрит на мои наушники.

— Разрядились?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что они у тебя на ушах, а по лицу видно: не помогли.

В комнате за его спиной раздаётся смех.

Коста проходит мимо меня к кухне, открывает холодильник и достаёт воду. Ни тени смущения. Он стоит посреди общего коридора полуголый, пьёт из бутылки и смотрит на меня медовыми глазами, пока я пытаюсь убедить лицо не сообщать ему все новости сразу.

— Я не слушала, — говорю я. — Специально. То есть слышала, конечно, потому что это невозможно совсем не слышать, но я занималась своими делами. Читала статью. И вы не обязаны быть тише. Хотя уже поздно, и дом многоквартирный, но я не знаю местных правил, возможно, после одиннадцати. Сейчас ещё нет одиннадцати. В общем, я не жалуюсь.

— Чудо, расслабься. Лика жива, я не закончил, а ты вышла за водой очень не вовремя. Сейчас вернусь, ещё минут десять будет громко, а потом дам вам обеим поспать. Справишься?

Я киваю.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на наушниках и становится внимательнее.

— Точно?

— Да. Просто я не знала, что стены такие тонкие. Я привыкну.

Коста смотрит ещё секунду, проверяя, не отвечаю ли я из вежливости, и кивает.

— Закрой дверь плотнее. Утром куплю тебе нормальные беруши. За счёт жилищного отдела.

— Не надо ничего покупать.

— Поздно. Я уже чувствую ответственность за культурную программу.

Он забирает бутылку и возвращается к Лике. Я закрываю свою дверь, прижимаю к стене подушку и всё-таки дочитываю первый абзац статьи.

Дальше ночь ведёт себя приличнее.

• • •

На следующее утро, в пятницу, в шесть сорок я уже одета на работу и иду на кухню за водой. С чужой женщиной сталкиваюсь второй раз.

Лика выходит из комнаты Косты в его футболке. Чёрное платье она несёт на согнутой руке, волосы собраны на затылке, на лице нет косметики. Без каблуков и тёмных губ она выглядит моложе и почему-то ещё красивее.

Мы обе останавливаемся.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе. Ты не знаешь, где у него чистые полотенца? Коста заснул, а я не хочу рыться в шкафах.

Я знаю только одно полотенце. Зарина Аркадьевна выдала его вместе с комплектом постельного белья. Оно лежит в прозрачной упаковке на стуле и украшено синим вышитым логотипом больницы.

Через минуту Лика стоит перед ванной в футболке Косты и держит казённое полотенце с надписью «Здоровье начинается с заботы».

К этому невозможно подготовиться. Это просто происходит.

— Спасибо, — говорит она, рассматривая вышивку. — Очень тематично.

— Оно новое. Совсем. Я даже упаковку только сейчас открыла. Если хочешь, потом можешь оставить его здесь, я постираю. Не потому что ты не можешь сама постирать. Ты вообще не обязана заниматься полотенцем после того, как… После ванной. Я просто живу здесь и могу положить его в машинку вместе со своими вещами.

— Гера, я верну его чистым.

— Необязательно. То есть обязательно вернуть, потому что оно числится в акте, но не обязательно тебе стирать.

Лика смеётся и скрывается в ванной.

Я иду на кухню. Чай кажется единственным действием, которое ещё можно совершить достойно. Ставлю чайник, достаю две чашки, потом вспоминаю про Косту и ставлю третью. Потом вспоминаю, что он спит, и убираю. Затем решаю, что он может проснуться, и возвращаю.

Чайник ещё не закипел, когда на кухню входит Коста.

Теперь на нём только тёмные спортивные брюки. Он проводит ладонью по волосам, смотрит на три чашки, на раскрытую упаковку от полотенца и на закрытую дверь ванной.

— Я проспал минут десять. За это время ты успела открыть филиал гостеприимства для моих женщин?

— Лике понадобилось полотенце. Я не могла сказать, что у нас нет. То есть у тебя, наверное, есть, но я не знаю где, а будить тебя из-за полотенца было бы странно. Я отдала своё, но оно новое. И предложила чай. Это обычная вежливость. Я не обслуживаю твоих гостей, если ты об этом. Просто человек вышел утром, ему может хотеться пить.

Коста подходит вплотную сзади. Его ладонь ложится мне на живот. Одним движением он прижимает меня спиной к своей груди и сдвигает вместе с собой на полшага вправо. На короткое мгновение я чувствую его всей спиной. Второй рукой он открывает шкаф над моей головой и достаёт большую чёрную чашку.

Моё тело прекращает выполнять второстепенные функции. Например, дыхание.

— Дыши, котёнок, — произносит он у самого уха. — Я всего лишь достаю чашку.

— Я д-дышу. Ты мог попросить меня отойти.

— Мог.

Он не убирает ладонь. Большой палец медленно проходит по мягкому месту над поясом джинсов.

— Но тогда я бы не узнал, какой у тебя милый животик. Мягкий.

Я немедленно втягиваю его.

Пальцы Косты сжимаются чуть крепче.

— Не втягивай.

— Я не…

— Гера.

Всего одно слово. Низкое, спокойное, не допускающее спора. Я перестаю изображать плоский живот.

Его ладонь расслабляется, но не уходит.

— Вот так. Мне нравится, когда есть за что держать.

Я поворачиваю голову. Коста близко. Медовые глаза смеются, губы тоже. Для него это игра, привычный флирт, маленькое утреннее развлечение между кофе и работой.

Для меня его ладонь занимает половину тела.

Дверь ванной открывается. Коста отпускает меня и берёт чашку.

Лика возвращается уже в платье, с влажными волосами и больничным полотенцем на плече. Она переводит взгляд с моего лица на Косту и улыбается слишком понимающе.