— Чего вам здесь надо?

— Я пришла за Борей, — медленно и размеренно сказала она, не отводя от меня тяжелого взгляда темных, прожигающих насквозь глаз.

— За Борей? — переспросил я, еще толком не проснувшись. — Зачем он вам среди ночи?

— Надо. — Она позволила себе вильнуть взглядом, и это меня немного отрезвило.

Я ожидал чего угодно: что она будет требовать, угрожать, пытаться прорваться в дом. Но ничего такого не было. Пелагея опять посмотрела на меня, и мне почудилось, что в ее темных глазах сверкнула насмешка. Она повторила, давя голосом так, что у меня аж в ушах зашумело:

— Райку позови мне.

— Так Райка спит, — стараясь не взорваться, объяснил я. — Женщина, вы разве не видели, который час? Пять утра вообще-то.

— Я сказала: разбуди, — упрямо повторила она.

— Сначала объясните мне, зачем она вам нужна? — не менее упрямо ответил я, не намереваясь уступать ни на грамм.

— А ты ему кто? — вдруг медленно сказала она.

Я аж опешил. В общем-то, она была права: юридически я Борьке являлся никем, на данный момент даже не крестный. Но отвечать хоть что-то было надо, и я, зло ухмыльнувшись, ответил:

— Я человек, который вас к нему не пропустит.

Пелагея ощерилась белозубой усмешкой:

— А тебя никто пускать и не просит.

Только тут я понял, что за все время она ни разу не попросила меня открыть калитку, которая, если говорить честно, держалась на соплях.

Пока я разговаривал, вышла разбуженная Райка. Она стояла во дворе и сонно терла руками глаза. При этом смотрела на нас с совершенным спокойствием, что для нее было вообще нехарактерно.

Пелагея мгновенно переключилась на нее.

— А-а-а-а-а! Явилась, — сказала она укоризненным голосом. — Пропила сына, сучка такая.

Райка моргнула.

— Чужие люди теперь растят, лучше бы под забором бросила. Что, опять какому-то чужому мужику за спину спряталась? Не стыдно тебе?

Райка сглотнула, не отрывая взгляда от Пелагеи.

— Отдай мне его! Отдай!

Я не успел вмешаться, как она опять начала хлестать Райку жесткими словами:

— Я тебе говорю, отдай мне! Не навсегда, на время прошу. Я ему худого ничего не сделаю. Отдай, говорю, ты меня слышишь? Отдай!

Я увидел, что Райка поплыла, и понял, что, если не вмешаюсь, сейчас начнется нечто непоправимое. Я сказал:

— Заткнись!

— Я с матерью разговариваю. — Старуха даже не посмотрела на меня, словно я пустое место. — Отдай, я сказала.

Меня разобрала злость:

— А что, если не отдаст?

Пелагея перевела на меня тяжелый взгляд:

— Тогда не отдаст.

Почему-то этот совершенно спокойный и безэмоциональный ответ не понравился мне больше всего и заставил аж вздрогнуть.

Пока мы говорили, из дома вышел Борька, за ним выскочила заспанная и встревоженная Полина.

— Боря, Боря, постой!

Но Боря шел на меня. Молча и неотвратимо. В руках он держал застывшего, словно плюшевая игрушка, Валеру.

И только тут до меня дошло, что возле Борьки никого не оставалось: и Прохор, и Райка, и я были здесь, во дворе.

— Борька, ты куда? — сказал я.

Он посмотрел на меня неподвижным взглядом и сказал каким-то словно чужим голосом:

— Пойду я.

— Куда ты пойдешь, Боря?

Райка тотчас же кинулась к нему:

— Боря, Боренька, сыночек мой, куда ты пойдешь?

— К ней, — прошептал Борька и сделал еще шаг по направлению к калитке.

В этот момент у меня буквально все перевернулось внутри. Я присел перед ним и сказал:

— Боря, а ну-ка посмотри на меня. Быстро!

Мальчик моргнул, но выполнил мою команду, видимо, мой авторитет был для него слишком велик.

— Как тебя зовут? Скажи свое имя.

— Б-боря.

— А фамилию?

— Б-богачев.

— Где твоя мама?

— В-вон. — Боря показал пальцем на Райку, которая замерла на одном месте и стояла, кажется, не дыша.

— А как маму зовут?

— Раиса.

— Кто еще рядом из знакомых?

— Прохор Евграфович, тетя Полина.

— А это кто?

— Валера.

— А сколько у Валеры лап?

Борька задумался. Затем принялся считать, шевеля губами.

— Ч-четыре. Ой, пять. Ой, нет, четыре.

Я чуть выдохнул. Этими простыми вопросами я его выдернул из состояния оцепенелой прострации.

— Почему ты хочешь к ней?

Борька не ответил, просто смотрел на меня и молчал.

— Боря, ответь, зачем ты хочешь туда идти, к этой… старухе?

— Там хорошо, — наконец ответил он.

— Где хорошо? — не понял я.

— Там.

— Где именно?

Борька смотрел на меня, не моргая, и молчал.

— А что вы там с ней будете делать, Боря?

Он опять промолчал.

— Скажи, а раньше ты у этой бабушки был?

Борька молчал, долго смотрел на меня, наконец отрицательно покачал головой. И тут послышался голос Пелагеи:

— Он же сам хочет! Что ты ребенка мучаешь, йот еҥ, чужак!

— Я не мучаю его, — зло ответил я. — Я должен проверить и удостовериться, его ли это желание или навязанное.

И в этот момент за воротами послышался шум и хлопнула дверца машины.

Появился Карасев, а с ним несколько человек из общины, если точнее — четверо. Двое уверенно держались рядом. Одного из них я узнал сразу — это был Самат, который работал в бригаде Япара в санатории. Другого я тоже видел пару раз, он приходил к моим работникам. По-моему, звали его Петр. Остальные двое остались у машины.

Откуда Карасев узнал, что Пелагея здесь, да еще в такую рань, я понятия не имел. Ответа, возьмусь ли я за Смирнову, он от меня так и не дождался, а все равно приехал. Он приблизился, демонстративно миновав Пелагею, вошел во двор и громко сказал:

— Утро доброе.

У меня невольно вырвалось:

— Это смотря для кого доброе.

— Тебя не звали, Филипп, — прошипела Пелагея, которая так и продолжала стоять с той стороны ворот.

— Меня редко зовут туда, где я нужен, и тогда, когда нужен, — пространно ответил Карасев и встал рядом с Райкой, плечом к плечу. — Ребенка она тебе не отдаст, — жестко добавил он.

— Пусть сама мне это скажет, — люто ответила Пелагея.

Все взгляды скрестились на Райке. Та поежилась и сказала неуверенным, дрожащим голосом:

— Не отдам, слышишь?

— Подумай хорошо, Райка. Подумай, — прорычала старуха.

— Я уже подумала, — проблеяла Райка, ее аж трясло.

Пелагея перевела тяжелый взгляд с Райки на Карасева, и впервые за все утро ее лицо резко изменилось.

Она посмотрела на Петра и сказала:

— Что ж ты, Петр, так поступаешь? Забыл уже, как я твоего отца на ноги подняла? Али ты тоже против меня, а, Петр?

— Я… н-нет… — вскинулся Петр и глухо сказал: — Извини, Филипп. Не надо.

— Что не надо? — не понял Карасев.

— Я в это не полезу, — покачал головой мужик и торопливо отошел в сторону.

Еще одна женщина, которая стояла у машины, тоже опустила глаза. А третий мужик вообще сел обратно внутрь. Хлопнула дверца, и я понял, что Карасев контролирует общину авторитетом, а вот Пелагея — страхом.

Я запустил на Карасева эмпатический модуль, и, к моему облегчению, Система все-таки открылась:

Сканирование завершено.

Доминирующие состояния:

— Страх ситуативный (71%).

— Уверенность показная (63%).

— Решимость твердая (58%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 98.

— Дыхание поверхностное.

— Мышечное напряжение плечевого пояса.

Кого он боится, модуль не сообщал, но гадать тут было нечего: выходит, глава общины тоже боялся Пелагею.

Старуха мелко захихикала:

— Ну вот видишь, не вся община твоя, Филипп Петрович. Ой, не вся…

Карасев насупился:

— А Борька вообще не общинный!

Женщина тоже не выдержала и торопливо села в машину, дверь хлопнула еще раз.

Тут, видимо, Пелагея поняла, что Райку уломать при такой куче свидетелей не получится, и моментально переключилась на Борьку.