— Наклоните сейчас, — попросил я.

Он наклонил голову, потом по моей просьбе поднял, повернул вправо, влево, откинул назад. Назад пошло туго и с гримасой, вправо тоже туже, чем влево, но в руку при этом ничего не стреляло, он это подтвердил.

Я попросил его снять пиджак, поднять обе руки, развести в стороны, сжать мои ладони, сначала правой, потом левой. Хватка была одинаковая, крепкая. Я провел пальцем по его правой руке от плеча до кисти, снаружи и изнутри, и спросил, везде ли он чувствует одинаково. Везде. Тогда я нажал большим пальцем на верхний край лопатки, там, где трапециевидная переходит в шею, и Ведерников охнул.

— Вот оно! — обрадовался он.

Пока он охал, я запустил диагностику, и она подтвердила то, что я уже примерно понял.

Диагностика завершена.

Объект: Ведерников Аркадий Семенович, 61 год.

Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 78, АД 148/88, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Дегенеративные изменения шейного отдела позвоночника на уровне C5–C7: снижение высоты межпозвонковых дисков, артроз дугоотростчатых суставов. Признаков сдавления корешков и спинного мозга не выявлено.

— Стойкое напряжение трапециевидной мышцы и мышцы, поднимающей лопатку, справа, с болезненными уплотнениями в толще мышц.

— Начальные дегенеративные изменения правого плечевого сустава. Повреждения сухожилий вращательной манжеты не выявлено.

— Артериальная гипертензия 1 степени.

Корешки целы, спинной мозг цел, сухожилия плеча целы. С этого и надо было начинать, только я не сразу нашел слова, потому что перед глазами у меня на миг вместо позвонков Ведерникова встала заснеженная аллея…

Я моргнул, аллея пропала, и передо мной снова стоял бывший завхоз с анатомическим атласом, ждущий приговора.

— Аркадий Семенович, вы, когда в школе искали, откуда сверху протекает, куда смотрели? Туда, где на потолке пятно, или туда, откуда вода идет?

— Откуда идет, — чуть растерянно ответил он и даже оглянулся на сидящих в зале. — Пятно, оно может и на три метра в сторону быть.

— Вот. У вас, образно говоря, «пятно» в плече, а «течет» из шеи. Все мышцы вы перечислили правильно, они у вас и болят. Только не сами по себе. Они держат голову, а голова весит килограммов пять. Когда вы дрова колете, голова все время в движении, мышцы то напрягаются, то отпускают, и ни одна не застывает надолго. А перед телевизором вы сидите, я думаю, подолгу без движения, не шевелясь. Шея ваша при этом чуть вытянута вперед, к экрану. Мышца держит эту гирю в одном положении полчаса, час, устает, каменеет и начинает отдавать вниз, в плечо, под лопатку.

— А лежа? — спросил Ведерников. — Лежа-то я ее не держу, она на подушке лежит.

— На одной подушке?

— На двух. Я высоко люблю.

— Вот на двух шея у вас час лежит согнутой, и мышцы сзади все это время растянуты и держат, а не отдыхают. Наклонить голову на минуту и пролежать час с согнутой шеей — разные вещи. Наклонили, изношенные суставы в шее разошлись, отпустило; пролежали час, мышцы заболели.

— То есть это не в плече? — уточнил Ведерников, с некоторым даже разочарованием, потому что, как мне кажется, в изучение плеча он вложил много труда.

— Плечо у вас тоже не молодое, но не оно тут главное. И еще, чтоб вы дома не придумали лишнего: то, что при деле не болит, не значит, что вы это себе надумали. При деле мышца работает, в покое застывает, вот и вся разница. А нервы, которые из шеи в руку идут, у вас не зажаты, я проверил.

— А вправить можете? — с надеждой спросил он. — Говорят, вы умеете.

— Неправду говорят: не умею и не буду, — покачал головой я. — Шею никому вправлять не надо, тем более при всем народе. Делать будем скучное. Не лежать и не беречь, а двигаться, только иначе: как почувствовали, что затекает, не ждите, пока разболится, встаньте, пройдитесь, головой покрутите, только аккуратно и медленно, чтобы не навредить еще больше, и садитесь обратно. Ну и подушку попробуйте оставить только одну, чтобы шея лежала ровно, а не крючком.

— А мазать чем? — спросил Ведерников. — У меня мазь есть с пчелиным ядом, разогревающая она.

— Попроси, чтобы теща на шею плюнула! У нее яд похлеще змеиного! — заржал со своего места Генка, за что схлопотал от супруги.

— Пчелиный яд пока лучше отложите, — ответил я, дождавшись, когда смешки в зале стихнут. — Мазь нужна с противовоспалительным, на шею и верх лопатки. Дней десять, дважды в день. А вот таблетки того же ряда при вашем давлении без врача не глотайте. Александра Ивановна покажет вам гимнастику для шеи и лопаток, будете делать каждый день. Через три недели покажетесь мне.

— А снимок? МРТ это самое? — снова влез Генка из зала. Его супруга напряглась, но видя, что вопрос по делу, промолчала.

— Пока не требуется, — ответил я. — Силу и чувствительность я проверил, признаков сдавления нервов у Аркадия Семеновича нет.

— А если за три недели не пройдет? — осторожно спросил Ведерников.

— Да что ты егожишься, Семеныч! — возмутился Чепайкин со своего места. — Сергей Николаевич даже меня вон и то вылечил. Причем так, что женюсь скоро. А уж тебя и подавно на ноги поставит.

В зале опять зашелестели смешки — добрые и понимающие.

— Тогда и решим, нужно ли еще обследоваться, — усмехнулся я. — Но если рука начнет слабеть или неметь, пальцы перестанут слушаться, станет трудно ходить, не ждите назначенного дня. С такими изменениями сразу к врачу.

— Вы мне это запишите, — попросил он, подвигая атлас. — Вложу сюда, чтоб не забыть.

Я записал ему, когда прийти и с чем нельзя ждать, а он, спрятав листок между страницами, обернулся к залу.

— А я вам говорил, что не в плече дело! — заявил Ведерников.

Генка засмеялся, а бывший завхоз подхватил атлас и вернулся на место.

— Теперь я, если можно, — сказал мужчина, который спрашивал в чате про лекарства.

И, не дожидаясь разрешения, поднялся, вышел к столу и начал выкладывать из сумки упаковки. Выкладывал он их аккуратно, ребром к ребру, и когда закончил, на столе стояли две стопки: высокая и из трех коробок.

— Валентин Гаврилович я, Сомов, — чинно представился он. — Двадцать шесть лет бухгалтером в лесхозе оттарабанил, сейчас ночным сторожем на пилораме работаю. Вопрос у меня короткий, доктор. Вот это, — он положил ладонь на высокую стопку, — «Омепразол». Пью каждое утро четыре года и два месяца. Сорок девять упаковок по тридцать капсул, последняя начата. Я записывал. По деньгам, если интересно, тоже скажу.

— Скажете потом, — сказал я. — А низкая стопка?

— От давления, «Амлодипин», пять лет его пью, и тоже каждое утро. И вот в чем дело. Стоит мне «Омепразол» пропустить, на второй-третий день изжога возвращается, да такая, что всю грудь печет изнутри. Как в мартеновской печи. Ночью на смене хожу и воду без конца пью, чтоб хоть как-то полегче стало. А неделю назад мне сын прислал статью, что от этих таблеток почки садятся, кости сыплются и память уходит. Я прочитал и решил: все, бросаю. С понедельника. Но сначала хочу у вас спросить: я на них подсел, да? Это как привыкание?

Он смотрел на меня таким взглядом, словно готовился услышать самое худшее. Я запросил профиль: Сомов Валентин Гаврилович, пятьдесят семь лет, четвертый уровень социальной значимости, отношение ко мне значилось как доверие, биологический возраст шестьдесят три.

— Валентин Гаврилович, а кто вам его назначил? И почему?

— Терапевт в ЦРБ, тогда еще прежняя была. Жгло за грудиной, кислое во рту по утрам. Она сказала: попейте месяц. Я месяц попил, бросил, через неделю опять жжет. Купил сам. Так и пошло.

— А в желудок вам заглядывали? Трубку вы глотали?

— Нет, — сказал он упавшим голосом и отвел взгляд в сторону. — Боюсь я этой трубки, доктор. Честно скажу.

— То есть четыре года каждое утро вы пили «Омепразол», а что у вам там внутри происходит, никто даже не видел?