— Тогда я собираюсь. — Ева закрыла ноутбук. — К отцу я успею к вечеру. А завтра, раз уж я в Казани, заеду к Сашке и посмотрю, что там с оборудованием, заберем его вместе.

— Джимми, а теперь говори, что у тебя случилось? — тем временем строго посмотрела на меня тетя Нина.

— Да вы же все слышали, — ответил я не очень приязненным голосом.

— Ой, за акции-шмакции, это вы и сами без меня разберетесь. Ты говори, что твою душу так гложет? — проницательно сказала она, а потом, прищурившись, добавила: — Зачем Карасев приходил? Я же все видела.

Я сначала хотел промолчать, а потом подумал: эх, была не была, все равно рано или поздно узнают. И выложил ей все.

— Ну так и лечи людей, что здесь плохого? Пьянство до добра не доводит, вот и вылечи всех алкашей, — пожала плечами тетя Нина, а Ева согласно кивнула.

— Да тут же дело даже не в том, что придется лечить представителей общины или что с лечением Смирновой может что-то не получиться, — вздохнул я. — Тут другое дело, совсем другое.

— Ты о чем? — спросила тетя Нина.

— Карасев ставит мне жесткое условие: если я не помогу членам общины с лечением, Пелагея заберет Борьку. Я имею в виду Райкиного сына.

— Да ладно! — От неожиданности тетя Нина бросила вытирать испачканную чернилами поверхность стола и плюхнулась на стул, ошарашенно уставившись на меня.

Ева тоже сильно удивилась:

— А как это связано?

— А так, что Пелагея хочет его забрать. Карасев называет ее то бабкой, то прабабкой Борьки, Наиль — просто родственницей, а кем она на самом деле ему приходится по документам, мы еще не выясняли. Вот только заявления на Райку в опеку и прокуратуру она уже подала. И Карасев поставил мне условие, что, только если я буду лечить членов общины, он посодействует, чтобы Пелагея не забрала Борьку. Если же…

— То есть он отберет Борьку у Райки и отдаст Пелагее, что ли? — не поняла тетя Нина.

— Нет, он так не ставит вопрос, — покачал головой я. — Он, насколько я понял, просто ничего делать вообще не будет.

— Ну ведь вы же сами понимаете, что старуха… — Ева быстро зыркнула на тетю Нину, покраснела и извинилась. — Я имею в виду, заявление в опеку — это еще не решение. Права у Райки ограничил суд, на полгода, и снимать ограничение будет тоже суд, по заключению опеки. Просить опеку над ребенком пожилой человек может, никто ему этого не запретит, но смотреть будут не на возраст, а на то, где ребенку лучше, и у родной матери, которая не пьет и работает, тут преимущество. Тем более у биологической матери, у Раисы все условия вроде как соблюдены. Наиль уже общался со Светланой Марковной из отдела опеки и попечительства, и та сказала, что по Райке замечаний у них пока нет: справка о лечении есть, работа есть, дом ремонтируется. Осматривать жилье они придут, и Райка сама попросила отложить это недели на три, пока не подключат газ: сейчас она топит печкой, а на бумаге такой дом выглядит хуже, чем он есть. Ей сказали, что торопить не будут.

— Ну ничего себе! — одобрительно сказал я. — Вот, молодец, хорошо как развернулась.

— Да ей Гришка Рыжий решил помочь, вот и ссудил деньгами, без процентов. Чтобы она газ провела, а потом отработает, будет ему помогать при разделке рыбы летом.

— Ну, это тоже очень хороший вариант, — одобрил я.

— Так что даже не думай, Сергей, — замахала руками Ева. — Ничего у этой бабки не получится. И поэтому не надо вестись на глупый шантаж Карасева. Если бы он пришел совсем по-другому и предложил что-то, например, с этой же долей помочь, тогда бы вопрос можно было рассматривать. А если вопрос ставится так, то зачем тогда даже тратить время на такого человека?

— Ева, ты не понимаешь, — тихо сказала тетя Нина. — Во-первых, это руководитель их общины…

— Ой, да ладно, таких руководителей везде хватает, — махнула рукой Ева. — Но есть закон!

Я усмехнулся про себя, постаравшись не выдать свою эмоцию. Для Евы закон был превыше всего, невзирая на то, чем занимался ее отец.

А тетя Нина тем временем продолжила:

— Ты понимаешь, тут даже не в этом дело.

— А в чем? — возмущенно сказала Ева.

— В самой Пелагее.

— Да ладно, что может старушка…

— Это не просто старушка, — многозначительно сказала тетя Нина. — Я про нее кое-что слышала, причем все очень и очень нехорошее. Это раз. Во-вторых, как-то раз мы делали пельмени на кухне, и к нам зашла Райка. Тайра Терентьевна ее о чем-то спросила, я уже вот точно не помню тот разговор, и упомянула Пелагею. Надо было видеть лицо Райки! Ее так перекосило, она аж побелела вся. Я думала, что она сейчас упадет в обморок. Пулей вылетела из кухни и дня два туда вообще не заходила, — объяснила тетя Нина. — Она ее боится. Ужас как.

— Ну и что, — пренебрежительно сказала Ева, затем, чуть покраснев, добавила: — Я тоже, ну… не то чтобы боюсь, но не перевариваю свою мачеху. Так что это значит, что она может мне навредить?

— Это не то, совсем не то, — покачала головой тетя Нина. — Сложно объяснить. Лучше сами спросите Тайру Терентьевну.

Я пообещал поговорить с Тайрой, но этот разговор привел меня в какое-то замешательство. Потому что если до того я был уверен, что ни на какие требования со стороны Карасева не соглашусь, лечить Смирнову не буду, а никаких Пелагей не боюсь, то теперь как-то засомневался. Чтобы немножко успокоиться, я решил сделать просто: то есть взять и разрубить гордиев узел. Тайра Терентьевна была на посту и до утра никуда бы не делась, а Борька жил у Фроловых, и, раз кто-то собрался его забирать, начинать нужно было с него: своими глазами увидеть, как он там, и поговорить с Полиной, которая и была ему опекуном, пусть и временным. Ева, сдав мне ключ с журналом под подпись, как раз выносила к машине сумку, и мы вышли вместе.

Я помахал ей рукой, прыгнул в свою машину и поехал к Фроловой, надеясь, что хотя бы она поможет мне разобраться в ситуации.

После той ночи в операционной я Полину больше не видел. Разглядывать ее тогда было некогда, но я все-таки заметил, что она похорошела. Смирнова, когда я к ней в прошлый раз заходил, упоминала, что ее муж Ерофей заглядывал к Полине… впрочем, к делу это не относится, они люди взрослые, сами разберутся.

Я подъехал ко двору Фроловых уже в сумерках, в доме горел свет. Из дома выглянула Оля, увидев меня, покраснела, смущенно ойкнула и хотела спрятаться, но я остановил:

— Оль, мама дома? — спросил я.

— Да, только что пришла. Она сейчас корову доит, но я ее позову, — скороговоркой воскликнула она и торопливо унеслась в дом.

Заходить я не стал и остался ждать во дворе, застегнув пуховик до горла. Но тут открылась дверь и выскочил радостный и возбужденный Борька:

— Дядя Сережа! Мне Олька сказала, что вы пришли! А что вы мне принесли? — улыбаясь щербатой улыбкой без одного зуба, радостно затараторил он, тщательно выговаривая слова и стараясь не картавить. — А я уже научился рисовать динозавра! А вы знаете, что трицератопс и тираннозавр — это вообще разные динозавры? И вы знаете, что тираннозавр, когда нападает на трицератопса, он его даже может съесть? Да, я смотрел документальный фильм, и там про это все рассказывали. А еще я решил уехать в пустыню Намиб, — закричал он. — Дядя Сережа, вы были в пустыне Намиб? Это в Африке! Вы знаете, кто там живет? Никто там жить не может! Там очень жарко! И только один жук-чернотелка там живет. А так как там нет ничего, чтобы есть и пить, то она дожидается, пока ветром принесет хотя бы одну травинку, и оттуда, из этой травинки, она добывает воду, и только так живет. Даже верблюды не могут там выжить, а жук-чернотелка может! Так что я туда скоро поеду, наловлю этих жуков и буду их в Чукше разводить! Там белка много и кормить их не надо.

Выпалив мне всю эту тираду, Борька посчитал свою просветительскую миссию выполненной и, не дожидаясь моего ответа, с важным видом ушел обратно. Видимо, досматривать фильм про жука-чернотелку и динозавров.

Я смотрел ему вслед и понимал, что если у Пелагеи получится каким-то непостижимым образом отобрать пацана и завезти его в свою глухую деревню, то такой толковый мальчишка там пропадет. И будет очень жаль. Потому что я, как ученый, с высоты своего опыта видел, что у Борьки при правильном воспитании и обучении довольно хорошее будущее. Причем будущее в науке.