Я запустил эмпатический модуль: Борьку он вспомнил неспроста, и мне нужно было видеть, с чем он к этому подходит.

Сканирование завершено.

Доминирующие состояния:

— Уверенность истинная (79%).

— Расчет (64%).

— Тревога (31%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 74.

— Дыхание ровное.

— Взгляд не отводит.

Расчет меня не удивил. А вот к чему относилась тревога, модуль не сообщал.

— Вы что-то имеете против? — осторожно спросил я.

— Да нет же, наоборот! — воскликнул Карасев. — Мы приветствуем то, что у Бориса будет крестный отец, пусть не родной, не по крови, и, если с Райкой что-то не дай бог случится, будет кому о нем позаботиться, и его не заберут в детский дом. Это хорошо. А в какую там религию, в христианскую, мусульманскую или ктулху — это нас совершенно не беспокоит, поэтому крестите, все нормально. Но имейте в виду, что вот эта его прабабка, она вас в покое не оставит.

— Да что там бабка, — махнул я рукой. — Про ее заявления я знаю от Наиля. Но Райка перестала пить. Официальная бумага, что она прошла обследование, имеется. Кроме того, она закончила учебу, получила аттестат на санитарку. На работу устроилась пока на полставки, а с февраля мы хотим устроить ее еще и в Чукшу, в амбулаторию. Лида в больнице этот перевод пока не согласовала, но Венера Эдуардовна Райку там ждет, и этот вопрос мы дожмем. Так что у нее все нормально. А дома она, насколько я знаю, ремонт делает. Анатолий специально ездил, посмотрел, все мне рассказал, да и Венера пару раз заходила. Так что здесь тоже вопросов нет. Материально мы поможем, детские вещи из Казани моя знакомая обещала еще передать, и кое-какое там постельное, посуду. Так что, думаю, у опеки и попечительства вопросов к ней не будет.

Карасев все это выслушал и похвально качнул головой:

— Это хорошо, но у нас не к этому вопросы, Сергей Николаевич. Вы понимаете, там такая бабка, вы даже не представляете.

— И что она еще может сделать, кроме заявлений? Вы понимаете, что ей за семьдесят, а то и гораздо больше. Опека, конечно, посмотрит на ее возраст отдельно, но у матери, которая не пьет, работает и делает ремонт, ребенка просто так никто не отберет.

— Вы просто не знаете Пелагею, — прищурился Карасев и добавил после секундного молчания. — Даже меня она прессует, точнее, пытается прессовать, ведьма старая.

Похоже, он и сам побаивался Пелагею, но это не мешало ему пугать ею меня.

— Так что у вас, Сергей Николаевич, есть только один противовес, — продолжил Карасев. — Это я и наша община. Только мы сможем остановить Пелагею, иначе она ребенка стопроцентно у Райки отберет. И вы ничего не сделаете. У нее есть рычаги. Поэтому подумайте хорошо над моими словами. Начните лечить Любовь Смирнову.

— Филипп, до сих пор вы приходили ко мне договариваться, а сейчас торгуете ребенком, — сказал я. — Борька не плата за лечение, и лечить кого-то в обмен на него я не буду. А чем именно вы ее остановите?

— В опеке и в прокуратуре у нее бумаги, со слов наших людей, кто что видел у Райки, когда та пила, — ответил Карасев. — Эти люди живут в общине. Скажет община свое слово, и половина ее бумаг останется без свидетелей. И те в районе, кто не отказывает ей, мне тоже не отказывают.

Я посмотрел на него, прищурился и сказал:

— Что-то мне подсказывает… интуиция, наверное… что после Смирновой пойдут и другие.

На что Карасев спокойно посмотрел на меня, кивнул и сказал:

— Конечно пойдут. Но за каждого нашего человека, которого вы вылечите от алкоголизма, мы с вами хорошо рассчитаемся. Я говорю сейчас не про деньги. Поэтому подумайте еще раз над этим, вы человек умный, я в вас верю.

С этими словами он развернулся и ушел, оставив меня в глубокой задумчивости.

Я действительно принялся обдумывать его слова. И чем дольше об этом думал, тем отчетливее понимал, в какой капкан сам себя загоняю. Сейчас они на меня все насядут, и я буду обслуживать только их хотелки. Да, понимаю, что помогать людям бороться с алкогольной зависимостью надо. Это болезнь. А я врач и давал клятву Гиппократа еще до того, как ее заменили клятвой врача. Но становиться комнатной собачкой, для того чтобы работать на Филиппа Карасева, я не собирался ни при каких обстоятельствах. Своих пациентов я буду выбирать сам.

Но, с другой стороны, и диктовать свои условия я не могу, так как нахожусь на территории их общины. Более того, у меня в санатории работает группа мужиков, которые являются ее представителями, и рядом находится священная роща — собственность этой общины.

Додумывать я пошел к Алене Петровне: опись чемодана теперь была на мне. До обеда и после него она диктовала, а я вносил в таблицу Наиля тетради и листы статистики, сверяя их с записями Вадима. К трем часам мы одолели вторую треть чемодана, расхождений не нашлось, и на этом мы закончили, потому что Алена Петровна устала.

Погоняв мысли туда-сюда по черепной коробке несколько раз, я понял, что сам эту головоломку разрулить не смогу и нужно бы посоветоваться. Только вот с кем? Перебрав всех своих соратников по команде, я понял, что надо звонить Самарцеву.

Недолго думая, я набрал его.

— Николай Борисович, — сказал я, — извините, что отрываю, у вас сегодня законный отгул после Лапина, я помню. Но такой вопрос возник, если сможете мне подсказать…

— Слушаю вас, Сергей Николаевич, — сразу же откликнулся Самарцев. — Думаю, если бы чего-то эдакого не случилось, вы бы меня дергать не стали.

— Да, — сказал я и кратко пересказал ему разговор с Карасевым. — Что делать?

— Ну что делать, — задумался Самарцев. — Нужно делать так, как говорит Карасев, иначе жизни здесь не будет ни вам, ни всем нам, кто с вами. Даже если вы, грубо говоря, завтра уедете в Москву или в Казань, нам тут с Александрой Ивановной и с остальными покоя не будет.

— Да прям уж так и не будет? — засомневался я.

— Так все уже считают нас вашими людьми, Сергей Николаевич, понимаете? — загорячился Самарцев. — Мы уже в вашей команде, и если договоренности не будут поддерживаться, община нам этого не простит. Тем более вопрос очень сложный. И деликатный…

— Насколько сложный? — сказал я.

— Ну, подумайте, у нас здесь многие имеют такие проблемы с алкоголем. И да, вы абсолютно правы, сейчас, если все получится и со Смирновой пройдет на ура, они начнут поставлять новых пациентов и испытуемых. Но, с другой стороны, Сергей Николаевич, рассмотрите это дело так: если вы все равно планируете дальше работать над этим вопросом, то какая вам разница, лечить бурята, русского, белоруса или марийца?

В принципе я был с ним согласен, но с другой стороны…

— Понимаете, я думал открыть на базе санатория дорогую клинику, брать вип-клиентов…

— А кто вам мешает потом это сделать? — удивился Самарцев. — Обкатаете на простых гражданах, типа этой Смирновой, а потом будете брать себе вип-клиентов. У вас же чем больше будет база, тем более точными выйдут результаты.

— Но ведь средство еще не запатентовано и не зарегистрировано, да и пациентов мы пока не принимаем, — осторожно сказал я.

— Ну, видите, Карасева сейчас это мало волнует, ему главное результат…

Тут мне позвонили по второй линии.

— Извините, Николай Борисович, — сказал я, — у меня важный звонок. Но спасибо. Я вас понял. Подумаю.

Я переключился на Наиля, между делом отметив, что не прошло и полдня, а у Наиля уже первые новости.

— Слушаю тебя, — сказал я, — явно ты что-то разведал…

— Еще как! — воскликнул он в ответ, и голос его аж звенел от сдерживаемого волнения. — Новости есть. У меня копия договора о продаже доли. Если вы стоите, то лучше сядьте.

— Все так печально?

— Знаете, у кого окажется доля Алисы Олеговны в вашем санатории?

Ответить я не успел, потому что Наиль тут же выпалил:

— У Фариды!