— Вы с ним знакомы. Вы назвали его «Воронцов». Он вас боится. Я двадцать лет прожила с этим человеком и ни разу не видела, чтобы он кого-то боялся. — Я говорю быстро, пока не передумала. — Что вы ему сказали?

Глеб поворачивается. Смотрит на меня спокойно, долго, и я не могу понять, что в этом взгляде.

— Мы служили вместе, — говорит он. — Давно.

— И всё?

— Остальное — когда будет нужно.

И уходит.

А я стою в дверях и не знаю, чего хочу больше — запустить ему в спину тапком или заплакать. Когда будет нужно! Мне нужно сейчас!

Но под злостью шевелится что-то тёплое. Этот человек никогда не будет рассказывать о себе красиво. Он просто пришёл и починил дверь.

Полина приходит в десятом часу.

Без звонка, со своим ключом — Людмила Аркадьевна, оказывается, дала ей запасной от Галиной квартиры. Стоит на пороге с пакетом из магазина: творог, яйца, сметана.

— Мам. Сделаешь сырники? Как раньше?

Я делаю сырники.

Она ест их молча, один за другим, как в детстве, когда приходила из школы голодная и злая, и макает в сметану, пачкая пальцы. Я смотрю на обкусанные ногти, на синяки под глазами, на папину худи, которую она не снимает всю неделю.

Потом она долго моет за собой тарелку. Слишком долго. Это моя привычка: я так же мою чашки, когда не хочу поворачиваться лицом.

— Поль, — говорю я. — Ты что-то хочешь мне сказать?

— Нет, — отвечает она в раковину. — Нет, мам. Всё нормально.

А потом она подходит и обнимает меня.

Сидящую. Сзади, за плечи, прижимаясь щекой к моей щеке. Крепко. Слишком крепко и слишком долго. Так она обнимала меня в семь лет у подъезда, когда папа уезжал «на учения», а она думала, что навсегда.

От её волос пахнет бабушкиной ванилью.

И меня передёргивает. Этот запах теперь для меня — запах предательства. «Как миленькая».

— Я в ванную, — Полина отстраняется и уходит, быстро, не глядя.

Её телефон остаётся лежать на столе. Экраном вверх.

Я встаю убрать сковородку. И экран загорается.

«Крис. Голосовое сообщение. 0:14».

Кристина.

Опять лезет к моей дочери. Опять тянет её туда, на свою дачу. Я знаю, что так нельзя. Я сама учила Полину, что чужие телефоны не трогают.

Я нажимаю «слушать».

Шипение. А потом голос. Спокойный, ласковый, до последней интонации знакомый голос моего мужа.

«Поль, это папа. Завтра в двенадцать у школы, я подъеду на машине. Паспорт не забудь. Поезд в полвторого. И удали это сообщение, дочка. Сразу».

В ванной шумит вода.

А я стою с телефоном дочери в руке и понимаю, что это было за объятие.

Она со мной прощалась.

Глава 10

Наташа

Всю ночь я не сплю.

С Полиной я тоже не говорила.

Если я скажу, что всё знаю, она испугается и расскажет отцу. А Андрей просто поменяет время, поменяет поезд, поменяет всё. Он двадцать лет только этим и занимался — переставлял время так, чтобы я ничего не видела.

Значит, молчать. До двенадцати. В десять — комиссия, в одиннадцать я свободна, в двенадцать я стою у школы. И пусть попробует посадить мою дочь в машину у меня на глазах.

В половине девятого я звоню Полине.

— Мам, привет! — голос бодрый, звонкий. Слишком бодрый. — Я на уроках, не могу говорить. У нас контрольная по химии!

— Удачи, Поль.

— Спасибо, мамуль. Пока!

Мамуль.

Я сижу на краю чужого дивана и слышу в этой бодрости себя двадцатипятилетнюю. Так я когда-то врала маме по телефону, что у нас с Андреем всё прекрасно, что он просто много работает, что я совсем не плачу по ночам. Мама слушала и молчала. Теперь я понимаю, что она всё слышала.

В министерстве пахнет пылью, растворимым кофе и чужим страхом. Эльвира идёт рядом со мной по коридору и отщёлкивает ручкой каждый шаг.

— Главное, дорогая моя, — говорит она, не глядя на меня, — что бы он там ни нёс, вы молчите. Отвечаете только на вопросы комиссии. Никаких эмоций. Эмоции — это то, чего он от вас ждёт.

У дверей зала заседаний стоит Глеб. В костюме. Я никогда не видела его в костюме, и он выглядит в нём так, будто его насильно запихнули в чужую кожу. Галстук сбился набок. Под мышкой толстая папка.

Он смотрит на меня. Потом шагает навстречу, так близко, что Эльвира деликатно отходит к окну.

— Наташа, — говорит он негромко. — Что бы он сейчас ни говорил, смотри на меня. Не на него. Поняла?

Ты.

Он сказал мне «ты». Просто, коротко, будто мы знакомы сто лет. И от этого дурацкого «ты» у меня вдруг перестают дрожать колени, а лицо заливается краской — как у девчонки.

— Поняла.

Андрей уже сидит за длинным столом.

В парадной форме. Отглаженный, выбритый до синевы, пахнущий тем самым одеколоном, который я дарила ему на каждый День защитника Отечества. На груди у него орден. Когда я вхожу, он поднимает на меня глаза, и в них — ни злости, ни стыда. Только мягкая, почти отеческая печаль.

Господи, как же хорошо он играет. Двадцать лет я аплодировала этому спектаклю из первого ряда.

Председатель комиссии, заместитель министра Сазонова, сухая женщина с губами в нитку, открывает папку.

— Рассматривается жалоба генерал-майора Воронцова Андрея Викторовича. К жалобе приложено заявление гражданки Соловьёвой Жанны Олеговны. Андрей Викторович, вам слово.

Он встаёт. Неторопливо, как на трибуну.

— Уважаемые члены комиссии. Мне тяжело. Мне правда очень тяжело, потому что речь идёт о женщине, с которой я прожил двадцать лет. — Пауза. Он опускает глаза. — Я не хочу для неё наказания. Я хочу для неё помощи.

Эльвира рядом со мной перестаёт щёлкать ручкой.

— Моя жена… Наталья Николаевна — глубоко несчастный человек. У неё были две замершие беременности. После второй она полгода не вставала с постели. Она не могла видеть чужих детей, плакала, когда по телевизору показывали коляски. — Он поворачивается к комиссии, разводит руками. — Я годами закрывал на это глаза. Жалел. Думал, работа её лечит. А оказалось, что она двадцать лет каждый день видит то, чего у неё никогда не будет. Беременных женщин. Счастливых матерей. И я боюсь, что однажды это должно было… сорваться.

Две мои беременности, которые так и не стали детьми.

Я не могу дышать. Воздух входит в горло и застревает где-то под ключицами. В ушах шумит, как в родзале перед обмороком у роженицы. Я вцепляюсь в край стола, и пальцы скользят, потому что ладони мокрые.

Смотри на меня.

Я поднимаю глаза. Глеб сидит напротив, чуть в стороне от комиссии. И смотрит на меня. Спокойно, неотрывно. Не жалея.

Я смотрю на него. И вдыхаю.

— Поэтому я прошу, — продолжает Андрей всё тем же печальным голосом, — прежде чем Наталья Николаевна снова возьмёт на руки чужого ребёнка, направить её на освидетельствование к психиатру. Ради её же блага. И ради детей.

Кто-то из членов комиссии сочувственно кивает.

— Но есть и второе обстоятельство. — Андрей переводит взгляд на Глеба, и в его голосе впервые появляется сталь. — Меня, как отца, насторожило, что роды у матери моего сына курировал заведующий Марков. Я навёл справки. Глеб Сергеевич покинул московский перинатальный центр после гибели роженицы и судебного процесса. А здесь, в Нижнем, всего за неделю работы уже покрывает свою подчинённую. Более того, соседи видели, как он поздно вечером заходит к Наталье Николаевне домой. Я не знаю, что у них за отношения. — Он пожимает плечами. — В сорок пять лет, после такого развода, женщине, конечно, хочется последнего шанса. Я её не осуждаю. Но выгораживать любовницу за счёт жизни моего ребёнка — это уже преступление.

Последнего шанса.

Он говорит это мягко. Даже с жалостью. Как говорят о старой собаке, которая всё никак не сдохнет.

Оксана за моей спиной издаёт звук, будто её ударили в живот.

Члены комиссии переглядываются. Сазонова что-то записывает. Семенихин в углу краснеет пятнами и протирает очки галстуком, протирает, протирает.