Я стою у холодильника, и под пальцами у меня край Сониного рисунка.

— Я подаю на развод.

Тамара Павловна смеётся — коротко, сухо.

— Подавай. Только куда ты пойдёшь? Квартира на Белинского — на мне. Сормовская — тоже на мне. Ты там, милая, только прописана. Так что иди домой и будь паинькой с моим сыном. Он тебя кормит, одевает, а ты тут условия ставишь.

— Он вам сын. А мне он двадцать лет врал.

— А мне мой муж врал пятнадцать! — Она ставит чашку так резко, что чай плещет на скатерть. — И бабы у него были, и ночевал где хотел. А я молчала. Сына растила, пироги пекла и молчала. Потому что жена. Потому что так надо.

Она поднимается, подходит ко мне вплотную и смотрит снизу вверх — маленькая, в фартуке, пахнущая ванилью, та самая «вторая мама», которой я двадцать лет возила лекарства и мыла окна.

— Я терпела, — говорит она тихо и отчётливо. — И ты будешь терпеть. Как миленькая.

Глава 5

Наташа

В понедельник в шесть утра Полина сидит на кухне в темноте.

Я включаю свет — и она вздрагивает, как пойманная. Глаза опухшие, на столе две чашки. Вторую она налила для меня.

Андрей не ночует дома с субботы. Ему больше не нужно придумывать Самару. В воскресенье он только прислал сообщение: «Остынешь — вернусь в супружеское ложе». Как будто у меня температура, а не жизнь рухнула.

— Мам, — Полина крутит в пальцах шнурок от худи. — Можно я скажу? Ты только не перебивай, ладно?

Я сажусь. Молча.

— Мне было одиннадцать, когда Крис мне написала. Прислала фотки: она маленькая, и папа её на велике учит кататься. Я думала, это фотошоп. А потом папа понял, что я всё знаю… Он сказал, что у тебя больное сердце. Что если ты узнаешь — ты не переживёшь. Что этим я тебя убью. — Голос у неё срывается. — Мам, мне одиннадцать было! Я каждый раз, когда ты за сердце хваталась от усталости, думала: всё. Это я.

Я смотрю на свою девочку, и мне хочется обнять её до хруста — и одновременно встать и выйти, потому что я не могу. Не могу сейчас.

— А лагерь? — спрашиваю я. — Пять лет, Поля.

— Там Соня… Даня… Они же мои брат и сестра. — Она всхлипывает. — И колледж… Я хотела в медицинский. Как ты. Хотела тебе сказать, когда поступлю.

Как ты.

Я встаю, выливаю нетронутый чай в раковину и мою чашку. Долго. Тщательно.

— Ты могла сказать мне хоть раз, — говорю я, не оборачиваясь. — За пять лет. Хоть один раз. Ты сказала Кристине, что хочешь быть как я. А мне — нет.

Каждое её слово — правда. Я это понимаю. Он запугал ребёнка, он виноват, не она… Но внутри меня сидит женщина, которая пять лет подряд собирала дочери чемодан «в лагерь», клала туда тёплые носки и шоколадки, писала на пакетиках с таблетками «от живота», «от горла». А моя дочь брала этот чемодан и ехала туда. К ним.

Я беру сумку и ухожу на смену. Полина плачет мне в спину, но я не возвращаюсь, хотя каждый шаг до лифта даётся так, будто я иду против течения по пояс в ледяной воде.

В роддоме всё как всегда, и это спасает. Переодеться. Собрать волосы в тугой узел. Шапочка. Журнал. Обход.

Все на автопилоте…

— Николаевна, мать моя женщина, — Оксана хватает меня за локоть у поста. — Ты чего серая, как простыня? Заболела?

— Не выспалась.

— Ты врёшь хуже Лидии Петровны, когда она про пенсию говорит.

Я улыбаюсь. Кажется, получается. Руки только подводят: когда ставлю капельницу во второй палате, пальцы дрожат, и я дважды не могу попасть в вену. Роженица смотрит на меня с тревогой. Никогда. За двадцать лет — никогда.

— Позвольте.

Кто-то забирает у меня из рук катетер, соприкасаясь пальцами с моими. Высокий мужчина в хирургическом костюме, рукава закатаны до локтей, на предплечье старый белый шрам. Он попадает с первого раза и даже не смотрит на меня — смотрит на пациентку.

— Марков. Глеб Сергеевич, — говорит он уже в коридоре. — С сегодняшнего дня заведую отделением.

— Воронцова. Старшая акушерка.

— Знаю. — Он смотрит на мои руки, потом на лицо — медленным и тягучим взглядом. — Двадцать минут в ординаторской посидите и отдохните.

— Я в порядке.

— А я не спрашивал, Воронцова.

И уходит. А через пять минут Оксана приносит мне в ординаторскую горячий чай и шоколадку: «Новенький велел. Слушай, а он ничего такой, да?»

Я не отвечаю. Я впервые за двое суток сижу, и меня трясёт.

В 17:40 Оксана влетает без стука.

— Николаевна! Контрактная поступила, тридцать восемь недель, схватки через три минуты, на КТГ сердцебиение плода проседает. Марков уже там. И это… — она мнётся. — Она тебя просит. По фамилии. Говорит, по контракту имеет право выбрать акушерку.

По фамилии.

Я иду по коридору, и шапочка вдруг кажется тесной. Кто меня может просить по фамилии? Бывшие роженицы иногда возвращаются, приходят рожать второго, третьего… «Только к Наталье Николаевне»…

У окна напротив родблока стоит мужчина с огромным букетом белых хризантем.

Он стоит спиной, но я узнаю эту спину. Эти плечи, которые двадцать лет обнимала. Эту привычку переносить вес на левую ногу — старое ранение.

Я останавливаюсь посреди коридора.

Андрей медленно оборачивается. И большим пальцем начинает прокручивать обручальное кольцо.

А рядом с ним, на казённой банкетке, сидит Тамара Павловна. На коленях у неё пластиковый контейнер, а в нём — пирог. Я знаю этот контейнер. Я сама дарила ей набор на прошлый Новый год.

Свекровь поднимает на меня глаза и не отводит их.

«Как миленькая».

И до меня доходит. Медленно, как доходит боль после удара, когда тело ещё не поверило. Контрактная. Тридцать восемь недель. Белые хризантемы.

Он не мог здесь стоять ни по какой другой причине.

— Наташа, — Андрей делает шаг ко мне и понижает голос. — Только давай без сцен. Ты на работе. Люди смотрят.

За моей спиной Оксана тихо ахает. Она видела Андрея на всех наших корпоративах, он привозил ей однажды на своей машине кроватку для внука.

— Николаевна… — шепчет она. — Это ж твой… Этоего , что ли, там рожает?!

Я прохожу мимо. Толкаю дверь родзала — руки сами, двадцать лет рефлекса: локтем, чтобы не касаться.

Внутри пищит монитор. Глеб Сергеевич стоит у стола. Оксана, влетев следом за мной, хватает лоток с инструментами. А на столе — светлые волосы, рассыпанные по подушке, маникюр цвета пыльной розы, вцепившийся в поручень. Лицо с фотографии.

Жанна.

Она поворачивает голову и, несмотря на схватку, улыбается мне. Бледная, мокрая от пота — и всё равно улыбается.

— Ну вот мы и встретились, Наташа, — выдыхает она. — Прими роды нашего сыночка. Андрюша так ждал сына. Ты же ему так и не смогла…

Оксана роняет зажим. Звон по кафелю.

Монитор перестаёт пищать ровно и начинает тянуть низкий, тревожный звук.

— Сердцебиение девяносто, — ровно говорит Глеб, глядя на экран. — Восемьдесят пять. Тянуть нельзя.

Он поднимает глаза на меня. Он новенький, он ничего ещё не знает — ни про мужа с хризантемами, ни про пирог в контейнере, ни про двадцать лет измен.

— Принимаете роды, Воронцова?

Пальцы у меня ледяные. Я слышу, как за дверью, в коридоре, Андрей что-то говорит матери — спокойно и уверенно. Он даже сейчас уверен, что я никуда не денусь и приму роды у его любовницы.

Глава 6

Наташа

Пять секунд.

За пять секунд в родзале можно многое. Можно пережать пуповину. Можно успеть сказать роженице «дыши» так, что она задышит.

А можно увидеть всю свою жизнь.

Пирог с капустой на столе. Кот с сердечком. Магнитик из Самары, где он не был. Внебрачная дочь мужа на пороге со словами: «Вы смогли родить только одного». Два снимка УЗИ в коробке на антресолях. Андрей на кухне: «Посмотри на себя». Свекровь с жестокими словами: «Будешь терпеть как миленькая».

И монитор.

Там, внутри этой женщины, которая только что улыбалась мне в лицо, сейчас задыхается ребёнок. Маленький, ни в чём не виноватый. Он не выбирал, от кого родиться. Он не знает, что его отец двадцать лет врал. Он просто хочет жить.