Я поднимаю на неё глаза.

— И ещё, — она сглатывает. — Мама вчера весь вечер сидела с планшетом, довольная. Папу отстранили от назначения. До конца проверок. А эта… Ангелина его бросила. Выложила в соцсети фото с чемоданом, подписала «свобода». Мама три раза пересматривала.

Андрей без Москвы и без девочки в большой комнате. Андрей, у которого не осталось ничего.

Я знаю этого человека двадцать лет. Когда у него забирают игрушку, он не плачет. Он ищет, у кого забрать другую.

— Спасибо, Кристина, — говорю я.

Впервые.

Она кивает. Разворачивается и быстро идёт к лестнице. И я вижу, что уши у неё красные от мороза.

Тоже без шапки. Господи. Эти девчонки.

И мне вдруг становится так жалко её и так зло на неё одновременно, что приходится упереться рукой в подоконник. Это она стояла у меня на пороге и смеялась. Это она сказала «смогли родить только одного». И это она сейчас принесла мне единственное, что может меня спасти.

Я не знаю, что с этим делать. Честно. Не знаю.

Эльвира получает информацию в три часа дня. В три ноль две она уже звонит.

— Дорогая моя, — голос у неё довольный, как у кошки. — Ваша Жанна сама себе подписала статью. Заведомо ложные сведения, есть такое понятие в Уголовном кодексе. Завтра это будет лежать на столе у вашего следователя.

Не думать не получается.

В конце смены я нахожу у себя на столе в сестринской шоколадку. Горькую. И листок из рецептурного блокнота. Тот же почерк.

«Завтра отвезу. Не спорь».

Я не спорю. Я складываю записку и кладу в карман куртки, к двум другим.

Вечером Полина делает химию, я мою посуду. Обычный вечер. Такой обычный, что даже страшно.

В 22:40 в дверь звонят.

Не три коротких. Один. Долгий, настойчивый, на одной ноте.

Полина поднимает голову от учебника.

Я выключаю воду. Вытираю руки. Иду в прихожую. Смотрю в починенный глазок.

На площадке стоит Андрей.

Без формы. В старом пальто, небритый, с тёмными кругами под глазами. Постаревший за неделю лет на десять. Он не стучит. Не звонит второй раз. Он просто стоит и смотрит прямо в глазок, как будто видит меня насквозь.

— Наташ, — говорит он тихо через дверь. — Открой. Я знаю, что ты там стоишь.

Глава 16

Наташа

Я не открываю.

Я стою в прихожей с мокрым полотенцем в руках и смотрю в глазок на человека, с которым прожила двадцать лет. И не узнаю его. Небритый. Воротник пальто поднят. Под глазами тёмные мешки. Он будто сдулся, как проколотый мяч, только глаза остались прежними — внимательными, цепкими.

— Наташ. — Он наклоняется ближе к двери. — Ну не глупи. Я же слышу, что ты там. Я пришёл помочь.

Я прислоняюсь спиной к двери. Дерево холодное даже через кофту.

— Говори так. Я слышу.

Пауза. Я чувствую, как с той стороны он облокачивается о косяк. Четыре сантиметра двери. Всего четыре сантиметра между мной и его дыханием. И меня мутит от того, что я до сих пор помню, как он дышит, когда устал.

— Тебя подставили, Наташ, — говорит он мягко, почти нежно. — Жанна написала на меня заявление в прокуратуру. И вписала тебя. Будто ты всё знала и помогала. Тебе завтра к следователю, да?

— Я знаю.

Он замолкает. Не ожидал.

— Тем лучше. Значит, понимаешь, как всё серьёзно. — Голос становится деловым, собранным, как на совещании. — Слушай внимательно. Завтра ты говоришь следователю одну вещь: деньги твои. Ты сама хотела помочь маме купить квартиру. Вложила наследство. Всё. Одна фраза, Наташ. И я тебе отдаю Белинского. Половину всего. Тихий развод, без судов, без грязи. Полина с тобой, я не претендую.

Одна фраза.

Одна фраза — и квартира, в которой я клеила обои, снова моя. Одна фраза — и не нужно ходить по кабинетам, не нужно слушать, как Эльвира щёлкает ручкой, не нужно просыпаться в шесть утра под молчащей кукушкой.

Одна фраза. И я своими руками подарю его любовнице квартиру, купленную на деньги моих мёртвых родителей.

— Нет, — говорю я.

— Наташа.

— Нет, Андрей.

Тишина. А потом голос за дверью меняется. Становится тихим и холодным. Таким он говорил в ту субботу на кухне: «Посмотри на себя».

— Тогда слушай по-другому. В заявлении написано, что ты соучастница. Ты. Законная жена генерала. Доверенность твоя, подпись твоя. Думаешь, следователь поверит, что старшая акушерка двадцать лет не знала, куда уходят деньги? Тебя затаскают. А пока тебя таскают, опека заинтересуется, с кем живёт несовершеннолетняя. С матерью под следствием? В чужой квартире? Я генерал, Наташ. Я заберу Полину. У меня получится.

Полотенце у меня в руках скручено в жгут. Я даже не заметила, как его скрутила.

За спиной скрипит дверь комнаты.

Полина стоит в коридоре в пижаме, с учебником химии, прижатым к груди. Бледная. Она всё слышала.

— Уходи! — кричит она, и голос звенит на всю квартиру. — Уходи, слышишь? Я слышала тебя на вокзале! Я всё слышала! Я с тобой никогда жить не буду! Никогда!

За дверью долгая пауза.

— Ты ещё пожалеешь, дочка, — говорит Андрей.

Спокойно. Ровно. И у меня по спине проходит холод, потому что эти же слова, этой же интонацией, несколько дней назад говорила мне в дверях Жанна.

Он даже угрожает одинаково с ней. Двадцать лет они говорили на одном языке, а я не понимала ни слова.

Полина всхлипывает. Я протягиваю руку, и она прижимается ко мне сбоку, дрожа.

А за дверью что-то происходит. Я слышу, как Андрей тяжело опускается на ступеньку. Шуршит пальто. И когда он говорит снова, голос у него другой. Совсем другой. Я такого не слышала никогда.

— Наташ… — Он откашливается. — Наташ, у меня ничего не осталось. Понимаешь? Ничего. Москвы нет. Назначения нет. Мать звонит каждый вечер, плачет. Нога болит так, что ночами не сплю. Жанна… Жанна меня сдала. Все меня сдали.

Я молчу. Полина поднимает на меня глаза.

— Вернись, — говорит он. — Я был не прав. Слышишь? Я признаю. Я много чего сделал не так. Но мы двадцать лет прожили. Двадцать лет, Наташ. Давай всё вернём. Я всё прекращу. С Жанной, со всеми. Будем как раньше. Я буду приезжать домой. Ты будешь печь свой пирог с капустой… Помнишь? Я же ради этого пирога возвращался.

И вот тут что-то во мне ломается.

Не больно. Нет. Как будто лопается старая резинка, которая двадцать лет держала что-то туго натянутым, и вдруг — отпустило.

Я поворачиваюсь к двери. Кладу на неё ладонь.

— Андрей, — говорю я. Тихо. Он замирает там, на ступеньке. — Я двадцать лет пекла тебе этот пирог. Каждый раз, когда ты возвращался. Я вставала в шесть утра после ночной смены, ставила тесто и ждала. Двадцать лет. Я думала, ты возвращаешься домой.

Голос у меня не дрожит. Это удивительно. Он совсем не дрожит.

— А ты возвращался в командировку. Больше не буду. Никогда. Уходи, Андрей.

Долгая тишина.

Потом шаги. Тяжёлые, неровные, с пристукиванием — левая нога. Вниз по лестнице. Этаж. Ещё этаж.

Хлопает дверь подъезда.

Я стою и не могу оторвать ладонь от двери. Полина тянет меня за рукав.

— Мам. Мам, посмотри.

Она у окна, отодвинула занавеску. Я подхожу.

Внизу под фонарём Андрей. А напротив него, у своей машины, — Глеб. Без шапки, в распахнутой куртке. Андрей что-то говорит, резко взмахивая рукой. Глеб молчит. Потом делает шаг вперёд. Всего один. И Андрей отступает к такси. Садится. Машина уезжает.

Глеб остаётся стоять под фонарём и смотрит на наши окна.

— Откуда он здесь? — шепчу я.

Полина краснеет до ушей.

— Это я ему написала. — Она прячет лицо в учебник. — Когда папа позвонил в дверь. Он мне номер дал, когда я шапку отдавала. Сказал: «Если что — пиши». Мам, ты сказала звонить первой тебе. Но ты была за дверью.

Я смотрю на свою дочь, и у меня начинают трястись губы. То ли я сейчас засмеюсь, то ли разревусь.

Получается и то, и другое.

Телефон вздрагивает в кармане.

«Уехал. Спи. Я тут».