Думай. Спокойно. План, дисциплина, никакой самодеятельности.

Марков — проблема. Марков — живой свидетель, у которого нет ни одной бумаги. Слова двадцатилетней давности против рапорта, приказа и ордена. Этого мало. Но в Москве хватит и шёпота.

Значит, Маркова надо убрать из этой истории раньше, чем он откроет рот. А Наташу — вернуть. И лучший способ вернуть мать — это дочь.

Я набираю номер старого сослуживца.

— Серёга, здравствуй. Пробей мне одного врача. Марков Глеб Сергеевич, семьдесят седьмого года рождения. Всё, что есть. Где работал все эти годы, почему сменил место, жалобы, суды. Мне нужно всё.

Отключаюсь. Открываю переписку с Полиной. Она меня заблокировала ещё в воскресенье, но с номера Кристины у неё до сих пор стоит «Крис». Кристина оставила старую симку в ящике дома, а я забрал.

Нажимаю на микрофон.

— Поль, это папа. Не бросай, послушай. Я знаю, тебе сейчас тяжело. Маме тоже тяжело, она ничего не понимает и злится на всех. Но я могу тебе дать то, чего она не может. Москва. Своя комната. Лучший медицинский колледж, я уже договорился. Я билеты взял, дочка. На пятницу, днём. — Я делаю паузу, как делаю её перед приказом. — Маме пока не говори. Ты же у меня умеешь хранить секреты.

Глава 9

Наташа

Всю ночь мне снится лестничная площадка.

Андрей держится за перила, а Глеб спускается мимо него, не поворачивая головы. Во сне я слышу, что именно он сказал Андрею, — отчётливо, каждое слово. А просыпаюсь в шесть утра в чужой квартире под молчащей кукушкой и не помню ни одного.

Вчера я не расслышала. Только «Воронцов» и «Марков» — так друг друга называют люди, которые давно знают друг о друге что-то, о чём не говорят вслух. И у Андрея было лицо, какого я не видела за двадцать лет ни разу.

Он испугался.

Я лежу и смотрю в потолок с жёлтым разводом в форме зайца. Кто ты такой, Глеб Сергеевич? И что ты про него знаешь, чего не знаю я после двадцати лет в одной постели?

— Натусик, подъём! — Людмила Аркадьевна барабанит в стенку кулаком. — Адвокат будет через час! Я блины поставила. Не вздумай прийти в этой своей кофте, у тебя в ней вид как у вдовы!

Я смеюсь в подушку. Впервые за неделю смеюсь с утра.

Эльвира Рашидовна Гафурова оказывается маленькой остроносой женщиной в строгом пиджаке и с ярко-красной помадой. Она влетает на кухню, целует бывшую учительницу в щёку и сразу щёлкает авторучкой.

— Людмила Аркадьевна, спасибо вам за ту двойку по химии, иначе я бы в медицинский пошла. — Она садится, отодвигает банку варенья и смотрит на меня. — Так. Клиентка моя золотая. Рассказывайте. Коротко, по датам, без эмоций. Эмоции потом, за отдельную плату.

И я рассказываю.

Удивительно, как коротко получается. Двадцать лет брака влезают в пятнадцать минут. Эльвира ни разу меня не перебивает, только ручка щёлкает всё чаще. На «Кстово» она перестаёт щёлкать совсем.

Я кладу перед ней синюю папку.

Она читает выписку. Потом переворачивает. Долго смотрит на столбик цифр почерком Андрея. «Первый взнос — кстовские».

— Господи, — говорит она тихо. — Дорогая моя. Да он же вам сам всё написал.

— В каком смысле?

— В прямом. Доверенность ваша, деньги прошли через его счёт, ушли матери, а через три недели — первый взнос за квартиру любовницы. И всё это его рукой, с его арифметикой. — Эльвира откидывается на спинку стула. — Это ваше наследство, Наталья Николаевна. Не совместно нажитое, а ваше личное. Отдельная история. Взыщем со свекрови.

— Прошло девять лет.

— Срок давности считается с того дня, когда вы узнали, что вас обманули. А узнали вы во вторник. — Щелчок ручкой. — Дальше. Развод — через суд, у вас несовершеннолетний ребёнок, и делить есть что. Всё, что генерал заработал за двадцать лет, — ваше общее. Каждая копейка, которую он без вашего согласия тратил на ту семью, — это деньги, половина которых ваша. Есть такая судебная практика, и мы её поднимем.

А меня почему-то начинает мутить.

Каждая копейка. Платье Кристины на выпускной. Сонин садик. Пока я брала лишние смены, чтобы отправить Полину «в лагерь», пока подшивала старые брюки вместо того, чтобы купить новые, пока экономила на своих зубах, — он оплачивал им отпуск. А я радовалась магнитикам.

— И ещё одно. — Эльвира берёт копию жалобы, которую мне выдали под роспись при отстранении. — Вы её внимательно читали?

— Я её читала один раз. Второй не смогла.

— А зря. — Она стучит красным ногтем по строчке. — Вот. «Прошу провести проверку в отношении акушерки Воронцовой Н. Н., которая, находясь в браке со мной, из личной неприязни к матери моего сына…» Понимаете? Генерал Воронцов, будучи законно женатым на вас, собственноручно подписал в министерство бумагу, что у него на стороне ребёнок. Он сам вам подарил доказательство.

Я смотрю на подпись Андрея. Размашистую, с завитком. Он так же расписывался в моей открытке на двадцатилетие свадьбы. Три месяца назад.

— А теперь то, что вам не понравится. — Эльвира закрывает папку и понижает голос. — Ваш муж — генерал. Он каждый год подаёт декларацию о доходах и имуществе. На себя, на жену и на несовершеннолетних детей. Две квартиры, купленные, по сути, на его деньги, записаны на пенсионерку-мать. Вы понимаете, что держите в руках? Одно заявление в прокуратуру — и никакой карьеры. Никакой Москвы, никаких погон.

На кухне становится так тихо, что слышно, как капает кран.

Я представляю себе это. Андрей без формы. Андрей в коридоре какого-нибудь ведомства, и ни один полковник не вскакивает, когда он входит.

И внутри становится горячо и мстительно сладко. А через секунду противно, как будто я подобрала с пола что-то грязное.

— Нет, — говорю я.

Эльвира приподнимает бровь.

— Нет?

— Я хочу забрать своё. Мамины деньги. Свою половину. Своё право жить спокойно. — Я слышу, как дрожит голос, и сжимаю под столом кулаки. — Топить его я не буду. Я двадцать лет жила рядом с человеком, который делал людям больно, потому что мог. Я не хочу стать такой же.

Эльвира долго на меня смотрит. Потом щёлкает ручкой и убирает её в карман пиджака.

— Благородство, дорогая моя, в суде не засчитывают, — говорит она. — Но уважаю. Честно. Встречаются, знаете, такие клиентки раз в пять лет.

На следующий вечер приходит Глеб.

Я узнаю его шаги на площадке — и тут же ругаю себя. Мне сорок пять лет. Меня отстранили от работы, вся моя жизнь лежит в мешках на полу. Какое, к чёрту, «узнаю шаги»?

Звонок. Смотрю в глазок и ничего не вижу. Этот тоже заедает. Судьба у меня, видно, такая.

Открываю.

— Уведомление, — Глеб протягивает мне конверт. — Комиссия завтра, в десять, в министерстве. Эльвира ваша в курсе, я ей позвонил.

— Вы знакомы с Эльвирой?

— Со вчерашнего дня. — Он смотрит не на меня, а на глазок. — Не видно?

— Не видно.

Он молча достаёт из кармана складную отвёртку. Будто всегда носит её с собой.

— Посветите.

Я включаю фонарик на телефоне и держу. Он откручивает глазок, дует в него, что-то подкручивает. Большие руки, короткие ногти, длинные пальцы хирурга. Рукав свитера задрался, и на предплечье — тот самый шрам. Белый, стянутый, до самого запястья. Позавчера я положила на него ладонь, даже не подумав.

Я вдруг понимаю, что свечу не на дверь. Я свечу на его руку.

И отвожу луч так резко, что он, наверное, замечает. Щёки у меня горят, как у девчонки, которую застали за чужим дневником.

От его куртки пахнет морозом и чем-то горьковатым, древесным.

— Готово.

Я заглядываю в глазок. Площадка, лампочка, дверь моей бывшей квартиры с новым латунным замком. Всё видно. Чётко.

Двадцать лет. «Наташ, в субботу поменяю». Двадцать лет суббот.

— Спасибо, — говорю я, и голос у меня садится.

Он кивает и складывает отвёртку. Уже поворачивается уходить, и я не выдерживаю.

— Глеб Сергеевич. Что между вами?

Он останавливается. Не оборачивается сразу.