— Пришёл? Садись, каша стынет. Опять небритый. Как бомж.

Каша пересолена. Мать уже не чувствует соли.

Она садится напротив и смотрит, как я ем. Как каждое утро.

— Вот Жанночка тебя довела, — говорит она. — Вот тебе и Жанночка. На суде-то как расписывала… А Наташа бы тебя не бросила. Никогда бы не бросила.

Я молчу.

Наташа не бросала. Это я.

В воскресенье я еду в Балахну.

Долго собирался. С марта. Купил на рынке детям подарки на то, что осталось от зарплаты после алиментов.

Жанна живёт в частном доме своей матери, на окраине. Зелёный забор, из профлиста. У ворот стоит машина.

Я звоню в калитку.

Жанна выходит на крыльцо. Я её не сразу узнаю. Похудела, нарощенные ресницы, светлые волосы. В ярком спортивном костюме. И смотрит на меня так, будто на пороге бродячая собака.

— Чего припёрся?

— Жанна… Я к детям. На полчаса. Подарки привёз.

Она спускается к калитке. Не открывает. Смотрит на пакеты у меня в руках. На трость и на мою куртку.

И смеётся.

— Подарки, — говорит Жанна. — Андрей, ты алименты с зарплаты сторожа платишь такие, что мне на них Соне раз в месяц кроссовки не купить. А ты подарки привёз.

Из дома на крыльцо выходит мужик. Крепкий, лысоватый, в майке. На руках у него мой младший сын.

— Жан, это кто?

— Никто, Виталь, — отвечает Жанна, не оборачиваясь. — Иди в дом.

Андрюша-младший смотрит на меня с рук этого Виталика. Светлые волосы, серьёзные глаза. На подбородке, чуть левее середины, — ямочка.

Моя ямочка.

— Андрюша, — говорю я через забор. — Андрюша, это папа.

Мальчик отворачивается и прячет лицо у Виталика на шее.

— Папа, — говорит он в эту шею. — Пап, пошли в дом.

Виталик уносит его, не глядя на меня.

На крыльцо выглядывает Соня. Длинноногая, в шортах. Видит меня и замирает. И вежливо, как взрослая, говорит:

— Здравствуйте, Андрей Викторович.

И уходит в дом. Её так научили.

Последним выходит Даня. Ему семнадцать, он выше меня на полголовы. Мой рост, мои плечи, моё лицо в семнадцать. Он встаёт на крыльце, скрестив руки. Смотрит на меня сверху вниз.

— Даня, — говорю я. — Сынок. Я наушники тебе…

— А ты кто? — говорит мой сын.

Спокойно. Без злости. Будто спрашивает дорогу.

— Меня в школе три года «сыном зэка» звали. Спасибо, пап. Езжай отсюда.

И уходит в дом, хлопнув дверью.

Жанна стоит у калитки. Облокачивается на неё, достаёт телефон, что-то в нём листает. Будто меня тут уже нет.

— Жанна, — говорю я. — Мы девятнадцать лет… Четверо детей…

Она поднимает на меня глаза. Холодные. Совершенно чужие.

— Ты мне девятнадцать лет говорил: «Потерпи». — Она убирает телефон. — Помнишь? «Потерпи, котик, скоро всё решу». Вот и терпи теперь, Андрюш. Сам.

Она забирает у меня из рук пакет с куклой. Смотрит внутрь. Хмыкает.

— Соне десять. Она в куклы не играет. Ты даже этого не знаешь.

Пакет возвращается мне в руки.

— Ещё раз приедешь — Виталик тебя проводит. До автобуса. — Она поворачивается к дому. — И не звони. Деньги — на карту. Остальное нам от тебя не нужно.

Калитка из профлиста закрывается у меня перед носом. Щёлкает замок.

Я стою на пыльной улице с тремя пакетами. Конструктор. Кукла, из которой Соня выросла. Самые дешёвые наушники.

За забором во дворе смеётся мой младший сын. И мужской голос отвечает ему: «Ну давай, чемпион, бей по мячу».

Я сажусь на лавочку у соседского забора. Нога болит так, что темнеет в глазах.

Обратно в Нижний я еду на последнем автобусе. Выхожу в центре, на Покровке: у матери закончился корвалол, а в нашей аптеке его нет. Пакеты с подарками я оставил на остановке в Балахне. Пусть кто-нибудь возьмёт.

У аптеки, на ступеньках, я её вижу.

Наташа.

В светлом летнем платье. С распущенными волосами. Она ведёт за руку маленькую девочку лет двух в красном сарафанчике. Девочка тянет её к фонтанчику, топает ножками. И Наташа смеётся.

Запрокинув голову. Громко, от души. Так, как никогда не смеялась со мной. Ни разу за двадцать лет.

Рядом Марков с двумя пакетами. Он наклоняется к девочке, что-то говорит ей, и та хохочет. Он совсем седой. Я видел по телевизору, как ему вручали орден. Тот самый, который с меня сняли по приговору. Мой орден.

Я стою у ступенек. С тростью. Небритый. В старой куртке, которая пахнет складом и пылью.

Одна секунда.

Девочка оборачивается на меня через плечо. Серые глаза. Не мои.

Большой палец привычно ищет на безымянном пальце кольцо.

Кольца нет. Его забрали при задержании, в опись. А когда я вышел, мать сказала, что продала его. Адвокату платить было нечем.

Я знаю, о чём должен думать сейчас. Что я виноват. Что я сам. Что это я стоял у ворот, пока другие горели. Что двадцать лет врал трём женщинам одними и теми же словами. Что у меня было пятеро детей, а сейчас нет ни одного.

Дома мать встречает меня в фартуке. На столе, на старой клеёнке, стоит пирог. Румяный, с защипами по краю.

— Садись, Андрюша, — говорит она. — С капустой. Как Наташа пекла. Я у неё рецепт когда-то выспросила.

Я сажусь.

Пахнет тестом и тушёной капустой. Тем самым запахом, с которым меня двадцать лет встречали из «командировок».

Мать отрезает мне большой кусок.

А я смотрю на этот пирог.

И не могу взять ни куска.

Эпилог

Три года спустя

Наташа

Воскресенье. Июнь. Семь утра.

Я стою на кухне нашего дома в Зелёном городе и ставлю тесто. В открытое окно тянет сосновым бором и мокрой после полива травой. Мне сорок девять. У меня седина на висках, которую я больше не закрашиваю, и морщинки у глаз, которые Глеб называет «от смеха». Врёт, конечно. Но мне нравится.

— Мама! Я!

Аня сидит на столе, прямо в муке, в одних трусиках и панамке задом наперёд. Год и десять месяцев. Светлые кудряшки, серые Глебовы глаза и подбородок без всякой ямочки. Когда она родилась, я первым делом, ещё до того как её приложили к груди, посмотрела на подбородок. И засмеялась в голос, прямо на родовом столе. Лиза, которая принимала у меня роды, решила, что у меня шок.

Аня поднимает ко мне ладошки, белые от муки. Обе. Ладонями вверх.

— Тейильна! — гордо сообщает она.

Стерильно. Она подслушала, как мы с Полиной играли в «родзал» с куклами.

Я смотрю на эти маленькие ладошки в муке. И вспоминаю другие руки. Свои. Тоже в муке. На пороге квартиры на Белинского, почти четыре года назад, перед девушкой в светлом пальто.

Я наклоняюсь и целую обе ладошки. Аня хохочет и чихает мне в лицо мукой.

Её не должно было быть. Сорок семь лет, две замершие беременности за плечами. Больше года надежды и страха. Бесконечные приёмы. Глеб держал меня за руку на каждом. Молча. И когда на восьмой неделе я боялась дышать, он сидел со мной ночами и ничего не говорил. Просто был рядом.

Глеб спускается на кухню в старой футболке. Сонный, небритый, совсем седой. Главврач Нагорного перинатального центра, орден Мужества, который лежит в ящике комода под носками, потому что «чего им хвастаться». Он подхватывает Аню со стола, сажает на плечи, и она вцепляется ему в уши.

А другой рукой он обнимает меня сзади за талию. Прижимает к себе. Касается губами шеи, там, где начинаются волосы.

У меня до сих пор, спустя три года, от этого подгибаются колени. Как у девчонки.

— Пахнет вкусно, — говорит он мне в затылок.

— Ещё даже не в духовке.

— Всё равно вкусно.

Я накрываю его руку на своей талии ладонью. Шрам под моими пальцами. Тёплый, стянутый, родной.

К обеду приезжают все.

Первой, конечно, Людмила Аркадьевна. Ей семьдесят два, и на такси она приезжает с тремя банками варенья и рассадой, которую сама будет сажать у меня под окнами, потому что «ты, Натусик, всё равно не так посадишь». Она крёстная Ани и всем об этом сообщает. Галину квартиру она год назад переписала на Полину. «Девка взрослая, ей своё жильё нужно».